Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 143)

Меммо. Ну, я в этой затее могу сделать для вас одно: снабдить вас средствами. У старого паршивца, моего дядюшки, состояние которого после его смерти отойдет мне, подвалы набиты добром – и дряхлый скряга умрет по одному моему слову.

Фальери. Он и так уже слишком зажился на этом свете.

Меммо. Ну, я все никак не мог окончательно решиться на… вряд ли вы мне поверите на слово, друзья, но порой я впадаю в такую ипохондрию, что мне даже мерещится, будто я ощущаю укоры совести.

Контарино. Вот как? Ну так послушайся моего совета и уйди в монастырь.

Меммо. Наипервейшая задача состоит в том, чтобы отыскать наших старых знакомцев, соратников Матео, – к сожалению, доселе я всегда вел с ними дела только через их главаря, а потому не знаю, где они скрываются.

Пароцци. Как только они отыщутся, мы дадим им первое поручение: устранить троицу советников дожа.

Контарино. Мысль отличная, только это проще сказать, чем сделать. Ну что ж, друзья, по крайней мере с основной задачей мы определились. Либо мы похороним наши долги под обломками устройства нынешней Республики, либо подарим Андреасу наши головы – пусть укрепляет ими ее здание. В любом случае мы так или иначе обретем покой. Нужда своей змеехвостой плеткой загнала нас на самую вершину скалы, спастись оттуда можно, лишь проявив неслыханную дерзновенность, – в противном случае лететь нам с противоположного края в пропасть стыда и вечного забвения. Далее нужно обдумать еще одну подробность, а именно, как нам раздобыть средства для насущных трат и убедить других последовать за нами. Нам придется использовать все мыслимые уловки, чтобы залучить в союзницы самых высокопоставленных венецианских куртизанок. Все то, чего нам не дано добиться силой убеждения, бандитам – их кинжалами, а вельможам – их сокровищами, любая из этих Фрин[119] способна совершить при помощи одного-единственного взгляда. Там, где ужасы эшафота не устрашают, а наставления клириков выслушивают с безразличием, зазывный взгляд и ласковый посул часто творят чудеса. Колокол, возвещающий час свидания, часто звонит отходную по самым священным принципам и самым нерушимым обещаниям. Если же вам не удастся склонить на свою сторону умы этих женщин или если сами вы побоитесь запутаться в тех сетях, которые раскинули для других, – в этих случаях нужно будет прибегнуть к помощи святых отцов-исповедников. Льстите этой бесчинной братии; рисуйте им на чистом холсте будущего митры епископов, должности патриархов, короны кардиналов и ключи святого Петра; жизнью клянусь – они проглотят наживку и полностью окажутся в вашей власти. Эти лицемеры, что распоряжаются совестью ханжествующих венецианцев, крепко опутали всех – мужчин и женщин, богачей и нищих, дожа и гондольера – цепями суеверий и на этих цепях способны увести их, куда им заблагорассудится. Тем самым мы сэкономим тонны золота на вербовке союзников, а когда доверие их будет завоевано, совесть их останется спокойной – для нас главное обеспечить себе содействие исповедников, ибо их благословления и проклятия для большинства – ходкая монета. За дело, товарищи! Пора прощаться.

Глава IX

В жилище у Синтии

Едва свершив кровавое деяние, пересуды о котором охватили всю Венецию, Абеллино сменил платье и весь свой облик столь стремительно, что никто и не заподозрил, что именно он – убийца Матео. Он покинул сады, не вызвав ни малейших подозрений, и не оставил за собой никаких следов, по которым его можно было бы обнаружить.

Он вернулся в жилище Синтии. Стоял вечер. Синтия открыла дверь, Абеллино вошел в общие покои.

– А где остальные? – спросил он тоном столь свирепым, что Синтия задрожала.

– Спят с самого полудня, – ответила она. – Видимо, собираются ночью на какое-то дело.

Абеллино рухнул на стул и крепко задумался.

– Почему ты всегда так угрюм, Абеллино? – спросила Синтия, подходя ближе. – Именно угрюмость тебя и уродует. Прошу, не хмурься ты так, ибо от этого вид у тебя даже непригляднее, чем тот, который тебе даровала природа.

Абеллино не ответил.

– Право же, тебя даже покойник напугается! Ну же, Абеллино, будем друзьями; моя неприязнь к тебе все меньше, да и к внешности твоей я привыкла; сама не знаю, но…

– Ступай буди остальных! – рявкнул браво.

– Спящих? Пф, да пусть они спят, глупые злодеи. Или тебе страшно со мной наедине? Господи твоя воля, неужто я видом столь же ужасающа, как и ты? Неужто? Да ладно, взгляни на меня, Абеллино.

Сказать по правде, Синтия была девушкой достаточно миловидной: выразительные глаза ярко сияли, волосы блестящими прядями спадали на грудь, пухлые губы алели, и сейчас она вытянула их в сторону Абеллино. Но Абеллино еще не забыл священного касания щеки Розабеллы. Он резко встал и отвел, хотя и мягко, руку Синтии, лежавшую у него на плече.

– Разбуди остальных, милая, – попросил он. – Мне нужно срочно с ними переговорить.

Синтия заколебалась.

– Ступай же! – приказал он свирепо.

Синтия молча вышла, но на пороге приостановилась и погрозила ему пальцем.

Абеллино стремительно ходил взад-вперед по комнате, склонив голову и сложив руки на груди.

– Первый шаг сделан, – сказал он самому себе. – На свете стало одним моральным уродом меньше. Убив его, я не совершил греха, а лишь исполнил священный долг. Помоги мне, о Великий и Милостивый, ибо задача моя нелегка. Но если я преуспею в ее решении и наградой моим трудам станет Розабелла… Розабелла? Да неужто племянница дожа снизойдет до изгоя Абеллино? Нет, я безумец, что питаю такие надежды: им не суждено сбыться! Ах, никто и никогда не испытывал подобного трепета! Потерять голову с первого взгляда… но лишь одна Розабелла способна заворожить с первого взгляда… Розабелла и Валерия? Завоевать любовь двух таких женщин – хотя добиться этого и невозможно, но сама по себе попытка покроет меня славой. Да и столь дивные иллюзии способны хотя бы на миг подарить мне счастье, а убогому Абеллино, увы, нужно много иллюзий! Да уж, когда бы мир проведал о том, что я готов совершить, он проникся бы ко мне одновременно и любовью и жалостью.

Вернулась Синтия, следом за ней вошли четверо браво – они зевали, ворчали и явно не до конца проснулись.

– Ну-ну, гоните сон, друзья, – обратился к ним Абеллино. – Прежде чем я заговорю, убедитесь, что бодрствуете, ибо поведаю я вам сейчас вещи столь странные, что вы запросто сможете принять их за сон.

Браво слушали со смесью нетерпения и безразличия.

– Ну так и что? – осведомился, потягиваясь, Томазо.

– А то, что наш честный, мужественный, добродушный Матео убит – ни больше ни меньше!

– Как убит? – воскликнули все хором и с ужасом воззрились на браво, принесшего столь нежеланную весть; Синтия громко вскрикнула и, заламывая руки, почти без чувств осела в кресло.

Некоторое время стояла тишина.

– Убит! – повторил наконец Томазо. – И кем?

Балуццо. И где?

Пьетрино. Как? Нынче днем?

Абеллино. В садах Долабелла – его нашли истекающим кровью у ног племянницы дожа. А кто его сразил – она сама или один из ее поклонников, я не знаю.

Синтия (всхлипывая). Бедный наш милый Матео.

Абеллино. Завтра, примерно в это же время, вы увидите его тело на виселице.

Пьетрино. Как? Неужели кто-то его признал?

Абеллино. Вот именно! И уж вы мне поверьте, в роде его занятий тоже никто не сомневается.

Синтия. Виселица! Бедный наш милый Матео!

Томазо. Ловко сработано.

Балуццо. Будь проклят его убийца! И кто мог предвидеть подобное несчастье?

Абеллино. Да что такое? Вы правда объяты горем?

Струцца. Я не могу прийти в себя, оглушен внезапностью утраты.

Абеллино. Вот как? А я, клянусь жизнью, услышал эти новости и разразился хохотом. «Синьор Матео, – сказал я, – да возрадуется Создатель твоему благополучному прибытию».

Томазо. Что?

Струцца. Ты разразился хохотом? Убей меня, но я не вижу, что тут смешного.

Абеллино. Только не говори мне, что сам ты не боишься того, что с такой готовностью причиняешь другим. Какова твоя цель? Какая награда может стать итогом наших трудов? Только виселица или камень в висок! Какую память о своих деяниях оставим мы по себе? Только наши скелеты, пляшущие на ветру, опутанные звенящими цепями! Те, кто решил сыграть роль браво на сцене великого театра жизни, не должен бояться смерти, от чьей бы руки она ни наступила – лекаря или палача. Ну же, товарищи, соберитесь с духом!

Томазо. Легко сказать, только вот мне не по силам.

Пьетрино. Господи твоя воля, у меня зубы так и стучат.

Балуццо. Прошу тебя, Абеллино, сдержись на минуту-другую – веселье в такой миг повергает в ужас.

Синтия. Ах боже мой! Боже! Бедный мертвый Матео!

Абеллино. Ну и ну! Да что ж это такое! Синтия, жизнь моя, и не стыдно тебе так ребячиться? Право же, давай возобновим тот разговор, что я прервал, послав тебя разбудить этих почтенных синьоров. Ну, садись поближе, прелесть моя, награди меня поцелуем.

Синтия. Оставь меня, чудовище!

Абеллино. Как, красотка моя, ты передумала? Ладно, но, ежели тебе вдруг захочется любви, я, при всем желании, не смогу ответить тебе взаимностью.

Балуццо. Тысяча чертей, Абеллино, время ли сейчас нести чепуху? Оставь все эти глупости для более подходящего случая, давайте думать, что нам делать дальше.

Пьетрино. Да, сейчас не время говорить о пустяках.

Струцца. Скажи нам, Абеллино, ибо ты человек умный: как нам лучше поступить?