Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 126)

На рассвете Аморассан, погруженный в печальные раздумья, взошел на гору неподалеку от своего загородного дворца. Кедры, кипарисы и лимоны в изобилии украшали склоны до самой вершины. У подножия стояла величественная пагода, очень древняя и знаменитая. На горе в безмятежном покое жили легконогие газели. Чистые ручьи, сверкающие среди камней, служили для них водопоем, а голод они утоляли ароматными травами. И ни разу еще не было случая, чтобы поступь охотника испугала и заставила умолкнуть яркоперых певчих этих заповедных рощ.

Воздух был свеж. Приятный прохладный ветерок овевал задумчивое чело великого визиря и приносил на своих мягких крылах благоухание цветочных долин. Людские жилища (пока еще безмолвные и спокойные, как могилы), луга и сады в цвету, стремительные реки и тихо струящиеся ручьи – все сияло, сверкало и сливалось воедино в потоках розового света, которые изливало восходящее солнце во славе своей.

Глубокая тишина царила кругом, пока не запели птицы, словно призывая мир пробудиться – и пробудиться к счастью. Аморассану подумалось, что, по крайней мере, Гузурату счастье даровал он и что именно уверенность в неустанной заботе великого визиря об общем благе позволяет этим все еще спящим людям спать таким бестревожным сном. Ему почудилось, будто он слышит, как молодая мать учит своего младенца лепетать имя Аморассана с благословением, а убеленный сединами старик, рассказывая внукам о лишениях своей юности, выражает радость по поводу того, что при правлении Аморассана никому подобные лишения не грозят.

В ту минуту визирь ясно понял: только сохранив прежние отношения с государем, он сохранит возможность и впредь даровать счастье стране. Он со всей твердостью решил упорствовать в своих благодетельных трудах. Он решил не отдавать слабодушного и неблагодарного Ибрагима на произвол коварных льстецов и скорее пожертвовать своей жизнью (коли потребуется), чем бросить дело миллионов людей, чье благополучие зависит от его настойчивости и воли.

– Да! – воскликнул Аморассан в праведном восторге. – Зрелище всеобщего довольства вознаграждает меня за все мои труды! И если мне суждено принять смерть ради простого народа, безусловно, на плаху я взойду, провожаемый благословениями тысяч и тысяч гузуратцев.

Едва он договорил последнее слово, как тягостный холод, охвативший сердце, возвестил о присутствии девы-духа.

Халиф. О святой пророк! До чего же огорчительно, что она явилась именно сейчас: ведь она непременно скажет что-нибудь неприятное. Мне и самому очень хотелось бы стоять на вершине горы, обозревать свое царство и испытывать чувства, подобные испытанным Аморассаном. Знай, Музаффер: я предпочел бы услышать, как ты говоришь о себе то же самое, что сказал Аморассан, нежели услышать, как меня провозглашают безраздельным властелином мира, – при условии, конечно, что ты говорил бы столь же искренне, как Аморассан, чего, боюсь, от тебя ожидать не приходится. А теперь продолжай, Бен Хафи.

Бен Хафи.

– Неутомимый преследователь! – возопил Аморассан. – Что привело тебя сюда именно сейчас? Когда у меня выдалась первая счастливая минута с тех пор, как я вступил в союз с тобой!

Дух. В таком случае это также минута слабости и безумия: минута самого глубокого твоего заблуждения, ибо только самообман делает человека счастливым.

Аморассан. Тогда оставь мне мое заблуждение!

Дух. Зачем же ты призвал меня с моих сумрачных островов? Не для того ли, чтобы развеивать заблуждения? Ты запоздал со своей просьбой: я обязана выполнить свой долг.

Аморассан. Ах! Я был так счастлив!.. Благоуханный воздух… красота восходящего солнца…

Дух. О близорукий смертный! Ты не ведаешь, что ветер, столь сладостно овевающий твое чело и столь ласково остужающий жар твоей крови, прямо сейчас на севере страны сгоняет с горного склона громадную лавину, которая погребет под собой целые деревни. Ты не думаешь о том, что солнце, в теплых лучах которого ты греешься и великолепием которого восхищаешься, в самую сию минуту высасывает из болот и топей ядовитые миазмы, разносящие болезни по всем провинциям, и вытягивает из ароматных испарений, услаждающих твое обоняние, элементы огненной молнии, чьи стрелы пролетят над головой злодея без всякого вреда для него, но поразят насмерть добродетельного человека.

Аморассан. И что все это доказывает? Только то, что великое благо порой сопровождается малым злом, и ничего больше. Я не властен противодействовать порядкам Природы, но все посильное человеку я делаю, и даже…

Дух. Да, да! Я уже слышала бахвальство твоего восторженного энтузиазма! Ты говорил о счастье Гузурата – о счастье, созданном твоими трудами! Тщеславец! Посмотри вон на ту одинокую хижину под раскидистым тамариндовым деревом: там умирает добродетельный отец добродетельной семьи, умирает от разбитого сердца, и последние минуты несчастного омрачены плачем его оголодалых сирот.

Халиф. Аллах да утешит их и направит ко мне, дабы я смог одеть и накормить их!

Бен Хафи.

– Виновник всего этого горя, – продолжала дева-дух, – человек, из злобы и мести низведший достойную семью от изобилия до нищеты, разбивший сердце отца и отправивший детей просить подаяния по свету, – это один из судий, чью руку именно ты вооружил властью!

Аморассан. Назови его имя! Назови имя! И немедленная кара…

Дух. Что толку указывать на одного, когда тысячи виновны в равной мере? Говорю тебе, смертный, если бы ухо твое смогло воспринять все стоны несчастных, гонимых, угнетенных в Гузурате, который ты в своем блаженном заблуждении мнишь счастливым; если бы я смогла вдруг явить твоему взору всю чудовищную жестокость и неправедность, что творятся в этом царстве от имени великого визиря, твое сознание собственной невинности улетучилось бы как сон, твое сердце разорвалось бы на части, ужас и отчаяние убили бы тебя на месте, не дав даже времени пролить слезу или испустить стон. О, какой правитель не повредился бы рассудком от ужаса при виде всех злодейств и страданий, терзающих его царство!

Халиф. Ради всего святого, Бен Хафи, загради уста немилосердного духа! От таких речей у меня сжимается сердце и кровь леденеет в жилах. Видит Аллах, сам я всегда стремился поступать праведно, а если где и ошибался, так в том повинны те, кто вводил меня в заблуждение. В последний день мира я смело приду к престолу Страшного суда вместе с моим визирем и прочими министрами, приду и скажу так: «Единственным моим желанием в земной жизни было воздать по справедливости всем, но, будучи просто человеком, я был вынужден использовать других людей в качестве своих инструментов: мои доверенные лица, возможно, и согрешали, но мое сердце – невинно».

Глаза халифа были воздеты к небу, ладони прижаты к груди, и глухой карла Мегнун подумал, что владыка обращается к Всевышнему, а потому упал на колени и зашептал молитву. С умиленной улыбкой халиф возложил руку карле на голову и молвил:

– В тот день ты будешь стоять ближе всех ко мне и свидетельствовать о моем сердце. – Тут уныние омрачило его чело, и после краткого молчания он тихо добавил: – Лишь одного обвинителя буду я страшиться в Судный день… моего родного брата.

Бен Хафи впился в лицо халифа взглядом, выражавшим сильнейшее душевное волнение, а спустя несколько мгновений потупился, и слеза скатилась на его седую бороду. Прерывистым голосом он возобновил повествование:

– Дева-дух продолжила свою речь…

Халиф. И очень жаль! По мне, так лучше бы она придержала язык.

Бен Хафи. Аморассан тоже хотел бы этого, и бесстрастный голос пронзил его до самой глубины сердца, когда она продолжила так:

– Обрати свой взор на безмятежную реку, что вьется там средь зеленых лугов, сверкая в солнечных лучах. Воды ее несут к океану труп цветущего отрока, тайно убитого ближними родственниками из-за богатого наследства. Не спрашивай у меня имени убийцы! А даже назови я имя, преступление все равно останется покрытым мраком: обвинителю никто не поверит, исполнителям немало заплачено, а заплативший сидит средь тех, кому ты передал надзор за сиротами в Гузурате. Смотри! Смотри! Вон древняя старуха осторожно пробирается меж кустов и складывает в корзину разные соцветья. Она равнодушно попирает стопами полезные и целебные травы, но собирает цветы, таящие яд в своих ярких чашечках. Они нужны ей для будущего злодейства, за которое уже заплачено и предотвратить которое ты не в силах. О, слышишь? Топот копыт! Жертва приближается, а убийца уже затаился в засаде. Вот звенит тетива, и отравленная стрела свистит в воздухе! Она пронзает невинную грудь. Человек падает с коня, и злобная радость ликует в сердце убийцы. Человек бьется в судорогах и умирает. Слышишь, Аморассан? Слышишь? То был предсмертный стон героя – то был предсмертный стон Халеда!

Аморассан вскрикнул от ужаса и удивления. Вся кровь у него отхлынула от сердца, и он без памяти рухнул наземь.

О вождь правоверных, если вам любопытно увидеть Аморассана в горе и бедствии, скоро ваше желание сбудется.

Халиф. Нет, Бен Хафи, не делай его несчастным в угоду мне. Ты ведь знаешь, я всегда сочувствую даже тем, кто заслужил свои страдания. Насколько же больше мне будет жаль такого человека, как твой Аморассан, особенно потому, что он имеет несчастье постоянно общаться с пренеприятным духом.