Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 128)

Она умолкла и теперь, проникая взором, казалось, в самые сердца, медленно повела своим луком по кругу, по левой его половине. Каждый содрогался от ужаса при виде стрелы, на него направленной, однако пусть и с большим трудом, едва держась на подламывающихся ногах, но сохранял прежнюю позу. Теперь дева-дух повернулась вправо и таким же манером повела своим луком. Внезапно тетива зазвенела, и, хотя стрела, вопреки ожиданиям, из лука не вылетела, все увидели, как Земан валится ниц на мраморный пол.

– Обманутый монарх! – молвила дева-дух. – Опусти свой взор и засвидетельствуй силу совести! Убийца Халеда лежит у твоих ног.

В один миг завеса спала с глаз всех присутствующих, и сердце Аморассана едва не разорвалось от невыразимой муки. Его старый отец лежал в беспамятстве на ковре перед троном султана, а Земан, вдруг вскинувшись с пола, воздел к небесам сцепленные руки и надрывно возопил:

– Будь проклят мой брат, мой клятвопреступный брат! Вечные проклятия его застарелой вражде, его нарушенному обещанию! Я совершил кровавое деяние, дабы силой взять то, что султан желал мне даровать, но чего меня лишила зависть брата! Когда бы милость государя ко мне не встретила препятствий, Халед по-прежнему был бы жив, а я по-прежнему был бы невинен! Именно мой брат запятнал эти руки кровью! Именно мой брат настоящий убийца Халеда!

Дева-дух обратилась к Аморассану и молвила:

– Ну а теперь посмотрим, выдержит ли твоя добродетель это испытание. Посмотрим, предашь ли ты мести попранного закона преступника, в чьих жилах течет та же кровь, что и в твоих, и чью вину ты разделишь, коли употребишь свою власть для того, чтобы спасти его от наказания. Прощай!

И она исчезла.

Султан неверным голосом приказал стражникам освободить Кассима и препроводить Земана в тюрьму, а затем торопливо покинул диван, ошеломленный ужасом и удивлением.

В следующую минуту слух Аморассана оглушили проклятия и жалобные вопли престарелого отца, который наконец очнулся и сейчас тщетно пытался разорвать цепи, уже наложенные на Земана. Аморассан пал к стопам родителя, хотел обнять колени, но охваченный отчаянием старик яростно оттолкнул его и ударил ногой. Кровь и слезы, смешиваясь, потекли по щекам Аморассана, но он отер лицо, склонился еще ниже и с сыновьей покорностью поцеловал пнувшую его ногу.

Сей жест покорности, однако, не возымел действия, и страшным было проклятие, слетевшее с уст обезумевшего отца. Но в тот же самый миг яркий луч света вспыхнул во дворце смертного совершенства и озарил картину Аморассановых деяний.

В груди великого визиря пробудился дух, что выше судьбы: дух сознательной добродетели, страдающей незаслуженно. Он встал и обратился к Моавию голосом спокойным, кротким, но твердым:

– Я не упрекаю тебя, отец, что твоя нога оттолкнула меня. Даже если бы удар лишил меня жизни, в самый миг отлета моей души я бы все равно благословил тебя! Вот я стою здесь, ненавистный тебе, порицаемый всеми, не имея никакого защитника, кроме голоса моей совести, недоступного человеческому слуху. О! Если бы ты мог услышать этот голос, ты проникся бы состраданием к своему сыну и пожалел бы о своих необдуманных проклятиях. Твоя нога ударила меня. Да, то нога отца, но ведь отец всего лишь человек: пусть ты меня отвергаешь, но Аллах – не отвергнет! Все здесь осуждают меня, но я удаляюсь, оправданный собственным сердцем. Этого для меня достаточно, остальное же я вверяю воле Небес!

Аморассан поклонился отцу и, напоследок взглянув на него с жалостью и одновременно с любовью, покинул диван. Сразу за тем он был вызван к султану, все еще пребывавшему под тяжелым впечатлением от странной и ужасной сцены, свидетелем которой только что явился. Присутствовал там и Абу-Бекер: он уже знал о решимости своего повелителя наказать Земана по всей строгости закона, но не посмел замолвить слово в пользу смягчения смертного приговора, вынесенного другу. Ибрагим принял своего визиря с распростертыми объятиями, всем своим видом выражая проникновенное сочувствие.

– Несчастный! – воскликнул он. – Сколь тяжела твоя судьба! Но пусть тебя, Аморассан, утешает мысль, что Ибрагим видит твои добродетели и разделяет твои страдания! Оставайся верен себе, и, клянусь Аллахом, я всегда буду верен тебе!

Аморассан припал пылающими губами к руке государя.

– Мой повелитель и мой друг! – с трудом выговорил он. – Я предстал перед тобой, согнутый в три погибели под бременем отцовского проклятия. Все осуждают, все ненавидят меня. Ради тебя и ради твоего народа я сделался предметом всеобщего отвращения, и если я недостоин твоего одобрения, значит я поистине несчастен и жалок.

В ответ султан с нескрываемым волнением обнял Аморассана, после чего тот с кровоточащим сердцем покинул сераль.

Халиф. Поверь, Бен Хафи, я от души рад, что бедный слабовольный султан был избавлен от несчастья покарать невиновного вместо преступника. Приняв в соображение сей достойный поступок, я готов вполне благосклонно относиться к твоей холодной и суровой деве-духу, – в конце концов, она может быть и очень хорошим существом, просто так вышло, что ей всегда нечего сказать, кроме вещей, которые неприятно слышать. С другой стороны, она ведь обязана говорить правду – и в чем ее вина, если правда причиняет боль?

Глава IX

Ужель тебя, отец, не пожалею? За всю любовь, за все твои заботы, Что с малых лет меня сопровождали, Ужель я отплачу твоим сединам Стыдом, тревогой, горем и бесчестьем?

Бен Хафи. Невыносимым было бремя, отяготившее сердце Аморассана. Он увидел брата, закованного в цепи и приговоренного к казни за убийство. Он увидел отца, в отчаянии рвущего на себе седые волосы и испускающего дух на окровавленной плахе одного своего сына, а перед смертью проклинающего другого. Он услышал несправедливые обвинения всего Гузурата: «Ты единственный виновник падения и позора твоей семьи и полностью заслуживаешь отцовского проклятия!» И теперь он ужаснулся своей связи с таинственным существом, чьи советы направляли его действия и чье роковое пророчество побудило его воспрепятствовать возвышению брата.

Однако по дальнейшем размышлении Аморассан не смог отрицать, что султан уже вот-вот собирался пролить невинную кровь и только вмешательство девы-духа остановило его. Он также осознал, что убийством Халеда брат подтвердил все сказанное о нем этим таинственным советником и что одно это злодейство убедительно доказывает: выполнив свой долг и воспротивившись назначению Земана, он, Аморассан, уберег свою родину от превращения в театр еще жесточайших преступлений. Последняя мысль обрела дополнительную силу, когда он вспомнил, с каким спокойствием, без малейшего угрызения совести, Земан выслушал смертный приговор невиновному человеку – приговор, который должен был пасть на него самого, – и с каким бесстыдством возблагодарил султана за свою новую должность прямо в присутствии человека, которого собирался отправить на плаху. Поведение Земана свидетельствовало о сердце столь жестоком и черством, что при мысли о нем в Аморассане угасло даже братское сострадание и он со всей определенностью понял: оплакивать участь такого нравственного чудовища – непростительная слабость. И потому, несмотря на всеобщее осуждение, ненависть отца, упреки остальных родственников, натянутую учтивость или откровенную враждебность придворных, несмотря на возрастающее влияние Абу-Бекера и возрастающую холодность султана, Аморассан по-прежнему держался бы избранного пути и ради соображений добродетели и справедливости пожертвовал бы всеми прочими, если бы отец внезапно не призвал его к себе.

Тяжкое потрясение, вызванное последними страшными событиями, и неумолимое приближение назначенного дня казни Земана теперь по-настоящему подкосили здоровье Моавия, который прежде просто притворялся безнадежно больным, чтобы с большей легкостью добиться своего от Аморассана. Сейчас же он и впрямь находился на краю могилы. Хладная роса смерти уже покрывала чело старика, когда он, едва превозмогая слабость, знаком подозвал сына, схватил его руку и прижал к своим бескровным губам.

– Аморассан… – чуть слышно прошелестел он. – Твой брат… Ах, спаси его! Не дай Земану умереть позорной смертью преступника, и я прощу тебе все несчастья, которые ты своим поведением навлек на него и на меня!.. Не дай мне пасть под бременем ужасной мысли: «Мой сын сложил голову на плахе из-за ненависти к нему родного брата», тогда я отзову свое проклятие, и последние мои слова будут: «Благословение моему сыну Аморассану!»… О, поторопись, поторопись! Чувствую, мои сердечные струны уже рвутся и едва ли продержатся до твоего возвращения.

Входя в комнату, Аморассан приготовился к упрекам и проклятиям, но куда сильнее любых упреков и проклятий подействовали на него кроткие мольбы умирающего отца. Землистое лицо, оживленное лишь единственным желанием, лишь одной последней надеждой… слабое пожатие холодных рук… уже подернутые смертной пеленой глаза… Вот это-то все и решило судьбу Аморассана! Благополучие Гузурата, дружба, добродетель, справедливость, долг – все исчезло для него в ту минуту. Он поцеловал и оросил слезами остылую руку отца, а затем поспешил прочь, дабы пожертвовать плодами всех своих прошлых трудов, всеми своими планами на настоящее и надеждами на будущее. Он забыл о правилах, которые сам же установил для своего поведения и которым неукоснительно следовал доныне, и не помнил ни о чем, помимо своего страстного желания облегчить отцу последние часы жизни.