Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 124)
Халиф. Ах, Музаффер! Неужто ты и впрямь взялся за такое трудное дело? Да поможет тебе Аллах в твоих стараниях, бедный Музаффер! Ибо на мой взгляд, это все равно что впрячь в одно ярмо тигра и ягненка.
Музаффер. Разве твои права не соблюдаются, о великий государь? Разве законы не исполняются самым неукоснительным образом? Разве послушание твоей воле не прививается с неустанной заботой? Здравой строгостью я воспитал в твоих подданных такое чувство долга, что только прикажи им броситься с обрыва – и увидишь, как они к нему помчатся сломя голову… (Тут сердце халифа наполнилось гордостью от сознания своего могущества, и он вознаградил визиря одобрительной улыбкой.) Ну а коли вдруг они заартачатся, есть верный способ укротить их упрямство: содрать кожу с дюжины вожаков, выдубить да натянуть на барабаны. Голову даю на отсечение, что под бой этих барабанов остальные пойдут куда велено, даже не пикнув.
Халиф. Да простит мне Аллах улыбку, сейчас осквернившую мои губы! Клянусь светом небес, визирь, если бы я думал, что такие барабаны когда-либо стучали в Гузурате, я бы самолично приказал выдубить одну кожу и золотыми буквами вытиснить на ней права человеческой природы – и то была бы твоя кожа, визирь!
Музаффер. О могущественный владыка, откуда такой гнев? Я же говорил образно…
Халиф. Надеюсь, что так. Но Аллах зрит в сердце твое!
Бен Хафи. Чтобы узнать, насколько образным было это высказывание, халифу следует расспросить своих подданных. Хмурься, если хочешь, визирь, убей меня взглядом, если можешь, но все равно я буду во всеуслышание утверждать, что нет на земле места страшнее, чем государев трон, коего ступени омыты слезами, а занавеси колышатся от вздохов и стонов подданных.
Халиф. Я на своем троне не слышу никаких вздохов и стонов, Бен Хафи. И поверь мне: в том, что они не раздаются,
При последних словах глаза великодушного монарха застлались слезами, и он почувствовал, как Бен Хафи, упавший перед ним на колени, прижимает его руку к губам. Халиф мягко повелел иудею встать – тот подчинился и продолжил свое повествование.
Глава VI
Бен Хафи. Размышления Аморассана были прерваны срочным вызовом к отцу, который давно хворал и теперь, по всему судя, находился при смерти. Он застал родителя распростертым на постели. Рядом с ним, с поникшей головой, с омраченным лицом, сидел его младший сын Земан. При виде Аморассана старый Моавий с трудом приподнялся на подушках, схватил его за руку и заговорил таким образом:
Моавий. Я послал за тобой, возлюбленный сын, чтобы даровать тебе мое благословение перед нашей вечной разлукой. Также я хотел сообщить о своей последней просьбе – единственной, с которой твой отец обратится к тебе перед уходом в мир иной.
(Аморассан был глубоко взволнован. Глаза у него наполнились слезами; он склонил голову и запечатлел почтительный поцелуй на руке отца. Старик понял ответ его сердца: несколько мгновений он ласково смотрел на сына, а затем продолжил свою речь.)
Ты всегда был мне послушным сыном и любящим другом – и таким остался даже на высоком государственном посту, где подобные звания обычно забываются! Сегодня я впервые напоминаю тебе (хотя ты и без меня помнишь, конечно же), что только благодаря услугам, оказанным мной покойному султану, ты тесно сблизился с его сыном и стал тем, кем являешься ныне: самым влиятельным и счастливым человеком во всем Гузурате. И мне, на тебя глядя, было бы нечего больше желать, не имей я еще одного сына, чьи притязания на блестящее положение в обществе сейчас заботят меня не меньше, чем в прошлом заботили твои. Я не виню тебя в том, что ты до сих пор не употребил свою власть в пользу брата или любого из наших многочисленных родичей, однако не могу не находить странным, что из всех знатных семейств Ахмедабада наше оказалось единственным, не получившим от тебя ни одного знака благосклонности, коей в полной мере заслуживает.
Аморассан. Отец!..
Моавий. Посмотри, Аморассан, посмотри на своего брата Земана! Человек храбрый, разумный и предприимчивый, он уже доказал в битвах с врагами Гузурата, что достоин благородного рода, из которого происходит, и свободная ныне должность губернатора Бургланы вполне соответствует и его способностям, и его притязаниям. Я прошу тебя лишь об одном: добейся для Земана этого почетного места и докажи, что Аморассан не только послушный сын, но и любящий брат.
– Аморассан, – сказал Земан, встав и схватив его за руку, – отец настаивает на этом противно моей воле. Однако признаюсь: моя гордость тяжело страдала, когда я видел, как ты возводишь в достоинство и власть моих ровесников, имеющих притязания, равные моим. Мысль, что ты держишься очень низкого мнения о моих способностях и характере, ожесточила мое сердце против тебя, вот почему в последнее время я избегал твоего общества. Но у смертного одра нашего отца пусть забудется вся эта мелочная враждебность! Я бы охотно подождал до времени, когда длительность и количество моих услуг заставят халифа и тебя признать, что они достойны награды; но, поскольку мой отец, прежде чем закрыть глаза навеки, желает увидеть, что я надежно утвердился в обществе, я готов принять такую милость из твоих рук и приписать ее не собственным заслугам, но исключительно братской любви.
Моавий. Сказано, как подобает брату! Итак, что ответит мой Аморассан?
Аморассан. Отец, я глубоко огорчен нашим разговором. Разве не ты сам строго наказывал мне не давать завистникам повода говорить, что я стараюсь упрочить свою власть, раздавая высокие должности своим родичам? Разве не ты велел мне нанимать не тех, кого я больше люблю, но тех, кого больше ценю? Помни: я визирь Гузурата не для себя, но для народа – я могу поступать смело только в том случае, если утрата благосклонности султана не повредит никому, кроме меня самого. Я хоть сейчас бестрепетно подставлю шею под тетиву во имя добродетели, но – о! – как я буду бояться за свою жизнь, если моя погибель сможет навлечь беду на тех, кто связан со мной узами любви и крови! Моя добродетель слишком слаба, чтобы выдержать такое испытание!
Моавий. Я прошу за твоего брата… за твоего единственного брата! Прояви благосклонность к нему и пренебреги всеми остальными родственниками.
Аморассан. Только ссылаясь на пример с моим братом, доныне я мог противостоять назойливым домогательствам всех остальных.
Моавий. Каковым своим поведением заслужил их общую ненависть.
Аморассан. Которая меня глубоко печалит, но которую я должен терпеть…
Моавий. И готов терпеть дальше, даже если она усилится ненавистью твоего брата…
Аморассан. Я слишком хорошо думаю о брате, чтобы допустить…
Моавий. А недовольством твоего отца? Молчишь? Довольно! Я очень хотел бы быть обязанным такой милостью
Аморассан. Я выполню свой долг, но и только.
Моавий. И кто же, по-твоему, лучше всех подходит на пост губернатора Бургланы?
Аморассан. Халед. Человек, которому Гузурат уже дважды был обязан своим спасением! Именно его я должен посоветовать на пост губернатора. Решение останется за султаном.
Моавий. Теперь мне и впрямь пора умереть! Я произвел на свет бессердечного чиновника, озабоченного лишь сохранением своей власти, но не нахожу в нем сына! Он показывает вид, будто ухо его всегда открыто для молений всех страждущих, но остается глухим к мольбе умирающего родителя! Он способен сочувствовать бедам ничтожнейшего голодранца, но с холодным равнодушием смотрит на рану, которую наносит сердцу родного отца! На моих глазах, возможно видящих его в последний раз, он презрительно отвергает услуги моего доблестного сына, своего превосходного брата – человека, чьи таланты блистали бы столь же ярко, как его собственные, если бы он намеренно не держал их в тени из зависти и ненависти! Оставь меня! Поди прочь! Ты мне не сын!
Аморассан. Ах, отец, как неверно ты понимаешь мое сердце! Но хорошо, будь по-твоему! – В этот миг Аморассан увидел рядом с собой деву-духа, которая знаком велела ему умолкнуть, однако он не внял предостережению и продолжил: – Я прекрасно знаю, что не должен уступать: мой разум остается при своем убеждении, но мое сердце не в силах выдержать горечь твоих упреков. Завтра я потребую пост губернатора Бургланы для моего брата. Если из этого назначения выйдет беда, дай Аллах, чтобы она пала только на мою голову! И если мое согласие доставит тебе, дорогой отец, хотя бы минутное удовольствие, я безропотно вынесу эту беду, сколь бы тяжкой она ни была.
Старик вознаградил Аморассана за обещание обильными благословениями, но, в то время как из уст у него изливалась благодарность, сердце не испытывало ничего, кроме ликования, что он таки добился своего.
Земан же все свои слова признательности обратил к отцу, недвусмысленно дав понять, что только ему одному считает себя обязанным за обещание, с таким трудом вырванное у Аморассана. Теперь Моавий ласково отпустил последнего, и тот поспешил обратно в свой дворец, дабы уединиться там в самом дальнем покое и привести в порядок разрозненные мысли.