Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 121)
Халиф. Сказать тебе правду, Бен Хафи? Оно все, может, очень верно и мудро, но до крайности скучно, и ты премного меня обяжешь, если станешь меньше рассуждать и больше развлекать. Признаюсь, я уже сожалею, что мы покинули небесный дворец и верховного духа Джела-Эддина, и был бы рад услышать еще что-нибудь о голосе, исходящем из облака.
Бен Хафи. Подари мне еще минуту твоего терпения, о владыка, и твое желание будет исполнено. Уныние Аморассана усугубилось, когда он обнаружил полную несостоятельность нескольких человек, кому доверил осуществление своих планов и чьи таланты вкупе со знаниями делали их вину тем более непростительной. Он чувствовал себя преданным, обманутым, разочарованным, и белый свет был ему не мил. Мизантропия начала незаметно овладевать его сердцем, и именно в таком опасном настроении он находился, когда к нему привели египтянина, которого в силу разных загадочных обстоятельств подозревали в колдовстве.
Египтянин легко прочел в глазах министра желание поближе познакомиться с секретами магической науки. Они провели много времени за беседами наедине, и, когда некромант обмолвился о неких каббалистических заклинаниях, дающих полную власть над духами высшей сферы, в уме его слушателя тотчас молнией пронеслась мысль: «Стать повелителем такого существа – единственное верное средство претворить в жизнь мои великие и славные планы!»
«Да! – сказал он себе. – Если бы я хоть раз сумел прозреть людские сердца, все мои замыслы увенчались бы успехом. Вооруженный против обмана, тогда я смог бы выбирать для работы только подходящие инструменты и уверенно рассчитывать на благополучное собрание плодов своих благодетельных трудов. Хотя нет! Одной защиты от чужих заблуждений недостаточно: я должен быть защищен также и от заблуждений собственного своего сердца. Существо, в котором я нуждаюсь, должно остерегать меня не только от лицемерия и хитрости моих товарищей, но и от слепого увлечения любовью, дружбой, ложными добродетелями. Мне нужно обрести способность читать в людских душах, отличать мнимое от подлинного, предвидеть последствия своих и чужих поступков, изгонять из ума коварные облака, коими сострадание, воображение и страсти застилают взор, уводя человека с верного пути».
Сердце Аморассана, пылающее любовью ко всему доброму и благородному, забилось от восторга, когда он услышал, что только от его выбора зависит, будет ли эта славная мечта воплощена в жизнь. Он стал учеником египтянина, и чем дальше продвигался в познании тайных наук, тем больше восхищался красотой, величием и полезностью открывавшихся ему идей. Наконец таинственное обучение было завершено. Теперь Аморассан владел словами великой силы, которыми мог призвать на помощь бессмертного духа. Египтянин в награду за свои труды получил жизнь и свободу. Он тотчас же покинул Ахмедабад, а Аморассан без всяких отлагательств приступил к магическому действу.
Халиф. Сердечно рад слышать это! Теперь мы снова встретимся с голосом из густого серого облака. Но знаешь, Бен Хафи, я так и не понял, по какой причине Джела-Эддин печально воздыхал. Я нахожу план Аморассана весьма разумным – и сам хотел бы всегда иметь под рукой именно такого духа, который подсказывал бы мне, когда мои придворные говорят правду, а когда лгут. Если бы десять лет назад мне служил подобный дух-остерегатель, мой брат и сейчас оставался бы со мной!
Глава IV
Аморассан весь трепетал от нетерпения, произнося могучее заклятье. Он стоял посреди самого уединенного покоя своего дворца; двери и окна были плотно закрыты, темноту разгонял лишь огонь золотой жаровни, где Аморассан время от времени сжигал благовония и прочие вещества, обладающие магической силой. Он трижды повторил свой призыв, заклиная грозным именем Соломона, могущественного и мудрого, и теперь густое серое облако спустилось будто бы с потолка, ненадолго зависло над жаровней, а затем растеклось по всему помещению.
Мало-помалу оно рассеялось, и Аморассан увидел перед собой деву, изумительное совершенство стана и черт которой не оставляло сомнений в том, что она не из земных существ. Одеяния ее были чистейшей белизны, а тонкое покрывало, откинутое за спину и ниспадающее до пят, удерживалось на голове венком из белых роз – но все до единого листья в нем поразила плесень, и в каждом цветке затаилась гниль. Лоб у нее был гладкий и чистый, как слоновая кость. Глаза темнее гагата[98] или эбена[99], но их блеск напоминал скорее холодное сияние хрусталя, нежели сверкание бриллиантов; очи эти не источали живого огня, озаряющего лицо, и всегда неподвижно смотрели прямо перед собой. Брови изгибались идеальной дугой. Высокая грудь не вздымалась легко от дыхания, тем более сложно было вообразить, что она когда-либо волновалась от бурных страстей. Не было тепла жизни в губах, красных и холодных, как коралл, и, уж конечно, никогда не горели они пламенем желания! Ни радость, ни горе не проложили ни единой морщинки вокруг прекрасного рта, а гладкие розовые щеки никогда не знали ни слез боли, ни улыбок удовольствия. Каждая черта восхитительного лика обладала самыми изысканными и гармоничными пропорциями. Никогда еще пылкое воображение поэта не порождало образа столь безупречной красоты, как явленная сейчас взору Аморассана. Он видел перед собой воплощенный идеал совершенства, однако все в нем выглядело настолько холодным, равнодушным, бесчувственным, что после первого восхищения возникало чувство беспокойства и тревоги, неописуемо неприятное и болезненное. Напрасно всматривался Аморассан в небесные черты – не находил он в них ни малейших признаков характера, ни даже слабейшей тени эмоции, которые могли бы указать путь к сердцу или дать ключ к мыслям обладательницы этих черт.
Сложив руки на груди, дева-дух неподвижно и безмолвно стояла перед Аморассаном. В равной мере потрясенный ее неземной природой, бесподобной красотой, величественностью осанки и убийственной холодностью взгляда, он тщетно искал в дивном лике хоть какой-нибудь намек на выражение, побуждающее нас обращаться к особе, нам еще незнакомой. Наконец он проговорил сдавленным голосом: «Отвечай, кто ты?» Дыхание у него спирало, и каждое слово давалось с трудом.
Дух. Я та, в ком ты нуждаешься и кого призвал к себе: бессмертный дух с островов вечного холода и мрака. Разве мой облик не говорит тебе, что я именно та, кто тебе нужен?
Аморассан. Еще не знаю. Чувствую лишь, что от одного твоего вида у меня кровь стынет в жилах. Ты прекрасна как божий день, но уродство испугало бы меня меньше, поскольку оно, по малой мере, должно обнаруживать в своем облике хоть какое-то выражение.
Дух. Отсутствие всякого выражения только доказывает, что я именно тот самый дух, который тебе нужен. Но если я тебе неугодна – отпусти меня, ибо я такая, какая есть, и другой никогда не стану. Мне безразлично, где я нахожусь, здесь ли или в любом другом месте, купаюсь ли в солнечных лучах или в холодных влажных испарениях островов вечной стужи и мрака. Я не чувствую ни тепла солнечных лучей, ни холода влажных испарений. Я буду служить тебе, если прикажешь, я покину тебя, если пожелаешь, и в любом случае останусь одинаково довольна.
Аморассан. Скажи мне, о хладное создание, знакомо ли тебе слово
Дух. Я слышала про добродетель, но мне до нее нет дела.
Аморассан. Вот как? Ну а
Дух. О, про порок я слышала гораздо чаще, но мне и до него нет дела. Я много слышала о таких вещах, когда обреталась при дворе Соломона.
Аморассан. Соломона Премудрого?
Дух. Да, Премудрого… как его именовали. Я была слугой Соломона, а в последние годы его жизни – постоянным спутником. Именно в беседах со мной он понял, что все на земле суета.
Аморассан. Все? И даже то, что он сделал для собственного удовольствия и выгоды?
Дух. Даже это. И как только он пришел к такому выводу, так сразу же и отпустил меня. С тех пор я обитаю на островах холода и мрака в ледовитом океане.
Аморассан. Должно быть, ты рада покинуть столь печальную обитель.
Дух. Печальную? Что такое печаль? Рада? Ничто не радует и не огорчает меня.
Аморассан. Ужели ты никогда не испытываешь ни довольства, ни недовольства? Ни любви, ни отвращения?
Дух. Мне подобные чувства неведомы, вот почему я именно тот дух, который тебе нужен.
Аморассан. Значит, тебе безразлично, для чего я стану тебя использовать? И ты будешь творить зло с такой же охотой, как добро, а добро – с такой же спокойной совестью, как зло?
Дух. Добро? Зло? Все это твое дело, не мое.
Аморассан. Бесчувственный дух! Ты удручаешь мое сердце.
Дух. Быть может, и так. Но удручение твоего сердца меня не касается. Почему вдруг лицо твое омрачилось? Все-таки смертные – очень странные существа! Ты желал помощи такого духа, как я, но ужасаешься теперь, когда твое желание исполнилось. Да уж! Вижу, сыны земли нисколько не изменились со времен Соломона.
Аморассан. А что есть человек, по твоему разумению?
Дух. Он не то, чем хотел бы быть. Но даже будь он всем, чем желает быть сегодня, завтра он пожелает снова стать тем, чем был прежде. А теперь и ты в свою очередь ответь на вопрос: зачем я призвана сюда?
Аморассан. Я хочу сделать жителей Гузурата довольными и счастливыми.