Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 102)

– Ах! Что стряслось? Что сокрушило его телесную крепость? Что-то ужасное, безусловно! Он болен? Ах, барон, заверьте меня, что он не болен!

– Болезнь вашего отца временная. И теперь уже прошла, вне сомнения. Да, ненадолго чувства его оставили, он впал в беспамятство и…

– В беспамятство? Силы небесные! Позвольте мне поспешить к нему сию же минуту…

– Нет-нет, сначала вам надобно успокоиться. Ваше волнение плохо на него подействует и, вероятно, вызовет новый приступ. С вашего дозволения, я отведу вас в какую-нибудь тихую комнату – там вы узнаете, что произошло, а когда восстановите душевное равновесие, тогда и принесете утешение потрясенным чувствам отца.

Но в великой своей тревоге Бланка не могла медлить ни минуты. А поскольку на самом деле Оттокар просто хотел задержать девушку, чтобы хоть немного побыть с ней наедине, он успел все рассказать еще прежде, чем они достигли двери в графские покои.

Пересыпая свою речь комплиментами слушательнице и намеками на свой нежный интерес к ней, барон поведал, что франкхаймский герольд явился с тем, чтобы обвинить Густава в убийстве младшего сына графа Рудигера и объявить об открытой и непримиримой вражде между семействами Орренберг и Франкхайм.

Герольд не только сообщил все это Густаву в самой непочтительной манере, но и счел нужным публично повторить объявление на переднем дворе, причем сопроводил свою речь такими оскорбительными выпадами против графа Орренберга и всего его семейства, что негодование орренбергцев достигло предела и грозило дерзкому посланцу самыми опасными последствиями. Встревоженный шумом и гамом, Густав поспешил во двор, дабы утихомирить своих разъяренных подданных, питавших к нему безграничную любовь. Он совсем недавно отправился от тяжелого недуга, вызванного горем об утрате последнего наследника мужского пола, и все еще пребывал в плачевной слабости, а потрясение от неожиданного обвинения в убийстве усугубило чувствительность его нервов, от природы чрезмерную. Тем не менее он приложил все усилия, чтобы успокоить вспыхнувшее в толпе волнение. Но вотще граф призывал своих подданных молчать и сдерживаться, вотще заклинал герольда уезжать, коли он дорожит своей безопасностью. Грубиян продолжал сыпать насмешками и оскорблениями. С каждым его словом люди все сильнее распалялись гневом. Наконец Густав, одолеваемый тревогой, усталостью и слабостью, в глубоком обмороке упал на руки слугам и в таком состоянии был доставлен в свои покои. Однако он уже почти совсем оправился ко времени, когда Ульрика попросила барона разыскать ее дочь и рассказать ей о произошедшем, дабы та не волновалась понапрасну.

Но Бланка, без памяти любившая отца, не могла успокоиться, покуда своими глазами не удостоверилась, что он жив и более или менее здоров. Граф был бледен и слаб, а память у него еще недостаточно прояснилась, чтобы он сумел в полной мере осознать последние события. Бланка опустилась на колени у дивана, где он лежал, и нежно обвила его шею белыми руками.

– Ты уже знаешь, дитя мое? – спросил Густав. – Знаешь, в каком ужасном злодеянии обвиняют твоего отца? Но ты же не веришь, что я способен?..

– В такое не сможет поверить ни она, ни еще кто-либо, – перебила Ульрика, – помимо тех, кто желает уничтожить тебя и твой дом. Скажу больше: все, кроме тебя, давно уже поняли, что злоба и алчность графа Рудигера рано или поздно приведут к открытой войне. Но я и помыслить не могла, что предлогом для войны станет такая чудовищная ложь! Это они-то обвиняют тебя в убийстве ребенка! Они, которые всего семь месяцев назад лишили нас…

– Уймись, Ульрика! Довольно! Однако скажи мне… у меня все еще сумбур в мыслях… Правда ли, что сын Рудигера убит?

– Истинная правда. Мальчика нашли мертвым в нашем лесу, и, что самое неприятное, убийцей оказался один из наших слуг. Он сознался в преступлении на дыбе и уже через несколько минут умер – умер, страшно сказать, с ложью на устах! Ибо перед самой смертью он заявил, что был подкуплен тобою для убийства бедного ребенка!

– Мною? Подкуплен? – вскричал граф, подымаясь с дивана. – Он так сказал? Нет, такого нельзя терпеть! Жить под таким обвинением невозможно! Несите мои доспехи, седлайте моего коня! Я сейчас же помчусь во Франкхайм и буду утверждать свою невиновность со всей неодолимой силой правды. Я потребую, чтобы меня подвергли всем испытаниям – огнем, водой… Нет, нет, не удерживайте меня! Я должен немедля поспешить к Рудигеру и либо убедить его в своей непричастности к злодейству, либо принять смерть от его руки.

Он ринулся к двери, но присутствующие ему воспрепятствовали.

– Это безумие, граф! – воскликнул барон Оттокар. – Вы спешите на верную погибель! Рудигера не переубедить, он поклялся самыми страшными клятвами уничтожить вас – и не вас одного! Его месть распространяется на всех, кто с вами связан, на всех, кто вас любит! На вашу супругу, на вашу дочь, даже на вашу прислугу…

– На мою дочь? – повторил Густав, в ужасе сжимая руки. – Мою невинную Бланку?

– Все, решительно все включены в план жестокой мести! Рудигер поклялся предать огню ваш замок вместе с его несчастными обитателями! Ни одному мужчине, ни одной женщине, ни одному ребенку, ни даже псу, сейчас лижущему вашу руку, не дадут спастись бегством. Я собственнолично слышал, как граф Франкхайм поклялся в том прошлой ночью, на похоронах убитого сына. И его друзья, слуги и вассалы повторили кровавую клятву громовым хором, сотрясшим своды часовни Святого Иоанна. Моя дружба к вам, сударь, и тревога за безопасность благородной Бланки заставили меня поспешить домой, дабы призвать на подмогу сторонников. Этих молодцов, числом сорок, хорошо вооруженных и снаряженных, я привел сюда – они готовы сражаться до последней капли крови, отстаивая вашу невиновность и защищая графиню и вашу очаровательную дочь.

– Благодарю вас, любезный Оттокар. Если не получится избежать этой противоестественной войны, я с признательностью воспользуюсь вашей доброй и услужливой дружбой. Но я все же питаю надежду на мир. Я перед Рудигером ни в чем не повинен, и если бы только мне удалось устроить встречу с ним… если бы только я сумел объяснить неправедность его подозрений… по малой мере, я попытаюсь, и может статься… Да! Вот, кстати, вспомнил! Скажи-ка, Курт, – обратился граф к седобородому слуге, стоявшему у двери, – уехал ли герольд?

– Уехал ли? – повторил старик, с довольной усмешкой покачивая головой. – О нет, и вряд ли уже уедет, мерзавец.

– Тогда немедленно позови его ко мне. Он передаст Рудигеру мою просьбу о встрече. Что такое, Курт? Почему ты все еще здесь? Мне надобно видеть герольда. Доставь его сюда, живо!

– Доставить? Ну, доставить-то его я могу запросто, да вот только ему прийти своими ногами будет затруднительно, разве что малый умеет ходить без головы. Да, милорд, такое вот вышло дело, и теперь все кончено. Ярость людей не знала удержу, и, когда вы грянулись наземь, все подумали, что герольд вас заколол. Ну и навалились на него всем скопом, что буйные помешанные. Никто и ахнуть не успел, как его отрезанная голова уже была прибита к воротам.

– Ульрика!.. Оттокар!.. – пролепетал граф, словно громом пораженный. – Ужели это правда? Ужели мой замок осквернен столь чудовищным злодеянием? Силы всемогущие! Убийство герольда… вестника, который считается неприкосновенным даже среди самых варварских народов!.. Убит в моем замке… почти у меня на глазах. Теперь воистину беда непоправима. От этой вины мне перед Рудигером ввек не отмыться!

– Нет, сударь, – возразил барон Оттокар, – злосчастье сие не стоит ваших душевных терзаний. Дерзкий гонец вполне заслужил свою участь – участь, которую (могу засвидетельствовать, ибо я прибыл в самый разгар волнения) вы всеми силами пытались предотвратить. Но спасти наглеца было делом невыполнимым для смертного. Его клеветнические речи… угрозы против вашей семьи… Ненависть ваших людей к Рудигеру, лишившему вас сына посредством яда…

– Вот! Слышишь, Ульрика? – вскричал Густав. – Теперь ты видишь роковые последствия своего недоверия! Теперь ты наслаждаешься кровавыми плодами беспочвенных подозрений, бездумно внедренных тобой в умы безрассудной и буйной толпы! О жена моя! Боюсь, в Судный день, когда станут судить за это убийство, твои руки тоже окажутся запятнаны кровью! Бог да простит тебя!

Графиня содрогнулась, но ответила лишь потоком слез.

– Пощадите вашу супругу, мой благородный друг, – сказал Оттокар, взяв графа за руку. – Даже если ваши упреки справедливы, для них уже слишком поздно, а нынешние трудности требуют от нас слишком большого внимания, чтобы предаваться раздумьям о прошлом. Франкхаймы сильны и озлоблены. Рудигер поклялся истребить всю вашу семью; Осбрайт вернулся с войны, дабы помочь отцу в осуществлении мести. Эти два волка в человечьем обличье алкают вашей крови и… Силы небесные! Глазам своим не верю! Это же… да, он самый! Прошу прощения, любезная Бланка, но по какой странной случайности в вашем владении оказался этот шарф?

– Шарф? Он вам знаком, сударь? Я его обнаружила… то есть случайно нашла… когда шла тайной тропой к…

– Тайной тропой? Осбрайт Франкхаймский прячется на тайных тропах замка Орренберг?

– Осбрайт? – в величайшей тревоге возопила Ульрика. – И ты разгуливала там одна?.. Ах, дитя мое! Какой опасности ты избежала! Безусловно, он пробрался туда с намерением…