Мэтью Хьюз – Книга магии (страница 98)
Люди бежали из Салема, Лоренса, даже из Линна, грешного города, ожидая, что Ипсуич сгорел дотла, и радовались тому, что попали на более зрелищное представление. Никто не делал ставки против проповедника, это посчитали бы богохульством, но приличная сумма денег все же перекочевала из одних карманов в другие в спорах, каким образом и когда достопочтенный Уайтфилд победит. Поэтому некоторые возликовали сильнее прочих, когда проповедник, подняв изумленного Пити над головой, заорал:
– Прими его, Господи, он твой!
И швырнул его с крыши в воздух.
На этот раз Пити летел намного медленнее, чем с крыши особняка дьявола. Он успел восхититься зелеными волнами травы, вдохнуть доносимый ветерком сладковатый запах ясменника, изумиться, что парик все еще держится на голове, безошибочно угадать хохоток тестя и поклясться, что непременно накостыляет старику по первое число, если только сподобится выбраться из ловушки, к которой – теперь Пити точно знал – Старый брюзга его приговорил.
Пити коснулся ногами обнаженной гранитной породы и взмыл высоко в небо, словно с трамплина в цирке или из пушки в музее развлечений. Он поднимался все выше и выше и вскоре превратился в крохотную точку на небосводе, похожую на уголек.
Горожане поздравили проповедника с его, то есть с великой победой во славу Господа, и себя с тем, что присутствовали при великом испытании, словно это был их подвиг. Народ давился в очереди, чтобы приставить свою ногу к дымящимся зеленовато-желтым вмятинам, которые оставил Пити на камне, – просто, знаете ли, обувкой помериться. Такова уж человеческая натура. И что примечательно, следы дьявола пришлись как раз впору всем до единого, от мала до велика. Впрочем, по зрелом размышлении это и немудрено.
И, говорят, с того дня дьявола в Ипсуиче не видели.
– Ну вот, опять двадцать пять! – сказал Пити, стоя в толпе в дальнем углу той же церкви, и так же, как и в Новом Орлеане, все повторялось вновь и вновь. Так что, нравилось ему это или нет, он, ясное дело, крепко влип и нуждался в серьезной помощи, может, даже от врага.
Снова и снова Пити играл роль то в пьесе о двойном убийстве в особняке дьявола в Новом Орлеане, то в потасовке, оставившей следы дьявола в Новой Англии. А в промежутках и параллельно этим эпизодам он появлялся и в других местах – тоже снова и снова. Иногда он приземлялся на восточном берегу Чесапикского залива, тщетно пытаясь обольстить дородную фермершу шести футов ростом по имени Молли Горн. Каждый раз он получал один и тот же ответ. Засучив рукава, она складывала очки, клала их на пенек, чтобы не повредить, потом делала из Пити отбивную, пока он не просил пощады, и швыряла его вниз головой в бездонный залив под названием «Дыра дьявола».
Иногда он нарезал круги в сорок футов в сосновых лесах Северной Каролины, вытаптывая траву. Вышагивая по серой почве «Земли топающего дьявола», он бормотал:
Иногда сидел на скалистых берегах реки Ноличаки в Теннесси, спиной к воде, и, задрав голову, рассматривал отвесную скалу, на которой запросто, говорят, может явиться лик дьявола, если долго всматриваться, пытаясь его представить, да еще поддаться наваждению.
– Вовсе и не похож, – бормотал Пити.
Его голос терялся в бурлящих водах под «Зеркалом дьявола».
Так оно и шло в свой черед, от «Кресла дьявола» до «Печи дьявола», от «Впадины дьявола» до «Шаров дьявола», от «Хребта дьявола» до «Локтя дьявола», от «Озера дьявола» до «Кухни дьявола». Его швыряло туда-сюда и обратно.
Он тяжело вздыхал, когда оказывался в Калифорнии, в горах Сьерра-Невады, карабкаясь через завалы осыпающихся камней под обрывом, выглядевшим как частокол из базальтовых столбов. Как он ни противился, руки сами хватали первый попавшийся валун. Обливаясь потом, шатаясь на подкашивающихся от тяжести ногах, Пити тащил его, чтобы вдруг бросить в нескольких ярдах, поднять другой случайный булыжник и брести с ним обратно. Совершая сей сизифов труд у «Столбов дьявола», он беззвучно произносил придуманное им заклинание:
Заклинание совсем не походило на оригинал – просьбу святому Антонию, покровителю потерявшихся вещей, но Пити не собирался звать занудного сукина сына. В таких заклинаниях главным была не новизна, а сосредоточенность и повтор. С этим соглашались все маги мира.
Потом Пити вывихнул лодыжку и снова упал, содрогаясь в ожидании, что обдерет колено о зазубренный склон «Столбов дьявола»…
Но вместо этого он летел, завывая, по воздуху, и камнем падал в глубокий ледяной бассейн под водопадом в Южной Дакоте. Как он догадался, что это Южная Дакота? Точно так же, как вдруг научился плавать, если это можно так назвать. Ад отнюдь не славится водными феериями. Пити изо всех сил замолотил руками и всплыл на поверхность, подняв фонтаны брызг, поплыл на спине к выщербленной скалистой стенке вокруг «Купели дьявола». Он уцепился за скалу и забормотал в такт стучащим зубам:
Поскольку Пити все еще швыряло, как во времени, так и в пространстве, любые попытки узнать, что поделывает в данный момент Перлин Санди, его последняя надежда, были обречены на неудачу. Впрочем, достаточно сказать, что волны, которые Пити поднял в «Купели дьявола», летели во всех направлениях, во все времена и эпохи, и теперь оставалось лишь ждать, когда Перлин Санди промочит ножки. Потому что, как бы ни открещивались они от этого факта, Перлин и Пити никогда не разлучались надолго, это точно, с тех пор как вдова Уинчестер свела их вместе. Они же два сапога пара, как за́мок и замо́к, мартовские зайцы и марципан, Млечный Путь и молоко, свет и светлячки. Можно ли было подумать об одном и не вспомнить другого?
Поэтому где‐то там, в другом времени и месте, на самом дальнем берегу, где едва ощущались отголоски волн, поднятых Пити, под васильковым небом в горах западного Мэриленда стоял погожий июльский денек. Мудрая женщина Перлин Санди шла из Альтамонта в Блумингтон, из ниоткуда в никуда, но всю дорогу под гору. Она шла, что называется, «кратчайшим путем», вдоль железнодорожной колеи Балтимор – Огайо.
Кстати, во многих высокогорных и пустынных частях Северной Америки легче всего шагать по шпалам. Железнодорожники называют этот особенный участок дороги, по которому шагает Перлин, «Семнадцать миль уклона» и всегда говорят о нем неодобрительно, свистящим шепотом, словно выпуская клубы пара, потому что это самый крутой участок пути на Востоке, и его наклон почти в два с половиной процента превращает поезд длиной в милю с вагонами, везущими сто сорок три тонны угля, в трескучий черный хлыст, сметающий все на своем пути. Перлин не боялась уклона, поскольку за ее плечами не тянулось тяжелого груза и разгоняться она тоже не собиралась.
Вот она вся – комок противоречий, небольшого росточка, некрупная, выглядит, само собой, лет на восемнадцать, плюс-минус четверть века, точно такой же она останется и когда Никсон пойдет на второй срок, потому что возраст волшебниц сродни возрасту гор. Да и во всех других отношениях волшебники здорово отличаются от людей – это Перлин осознала довольно рано. Перлин истоптала много миль по Соединенным Штатам вдоль и поперек, туда-сюда, кружилась то там то сям, и ее жизнь можно подытожить в двух словах: «В основном ходила».
И одета она была как раз таки для долгой прогулки: в удобные ботинки, джинсы с пистонами и клетчатую мужскую рубашку с джинсовой курткой, завязанной на талии. За плечами у нее был рюкзак, в правой руке она держала длинный, выше головы, деревянный посох, закрученный в виде змеи, застывшей в раздумьях.
Когда мы говорим «мужская рубашка в клетку», то, разумеется, имеем в виду размер и фасон. Носил ли ее когда‐нибудь мужчина и как она перешла к Перлин Санди – вопрос открытый, который можно как-нибудь задать, желательно издалека, чтобы вас разделяло при этом не меньше пары штатов.
Итак, Перлин шагала по шпалам, стараясь не касаться гравия, хотя, когда на шпалах попадался большой камень, она играючи поддавала его ногой и убирала с дороги. Есть люди, которые мимоходом приводят окружающий мир в порядок.
Перлин хорошо знала Дикую гору и, еще не дойдя до нее, различила «Склон Томаса», который покойный губернатор расчистил для ранчо, уйдя в отставку, чтобы разводить альпака. Она увидела знакомый изгиб железнодорожной ветки, забор из шпал на краю леса, отмечавший начало полузаросшего пастбища. Призрак губернатора Франсиса Томаса, как всегда, стоял на путях в том месте, где проходивший в 1876 году в 11:57 поезд сшиб его насмерть. Призрак курил трубку и любовно оглядывал с десяток призрачных альпака, щипавших травку на склоне. Парочка новорожденных детенышей, умные милашки, весело резвилась в окружении цветущей липучки ежовой, просвечивавшейся сквозь них. То, что призрак Томаса являлся именно в этом месте земли, а не в официальном губернаторском особняке в Аннаполисе, для Перлин имело смысл, но почему в такой одежде, с трубкой, да еще в сопровождении стада фантомов? Перлин встречала много призраков на своем веку, общалась с ними, но это не означало, что она понимала, как это происходит. Любой теории Перлин предпочитала факты. Но она была девушкой воспитанной.