Мэтью Гэбриэль – Светлое Средневековье. Новый взгляд на историю Европы V–XIV вв. (страница 44)

Сама дискуссия, проходившая перед советом богословов и представителями короля, формально завершилась без резолюции. Никакого официального решения вынесено не было. В краткосрочной перспективе де лас Касас, казалось, победил. Испанская корона расширила прямой надзор за землевладельцами и взяла на себя ответственность за благосостояние местных жителей. В более долгосрочной перспективе окончательную победу следует присудить Сепульведе. Роль монахов в защите аборигенов постепенно ослабевала, и землевладельцы расширяли свою власть в ущерб коренному населению. Пожалуй, еще важнее то, что на протяжении XVI века аристотелево понимание «варварства» овладело умами европейцев — его использовали католики и протестанты в своих религиозных войнах, оправдывая насилие как против коренных жителей Америки, так и друг против друга.

В сущности, это была дискуссия о Средневековье и Новом времени, о религии и секуляризме. Сепульведа представлял современный ему секуляризм, оправдывая идеями Аристотеля и естественного права колонизацию и угнетение во имя централизации государства и «прогресса». А за мир и терпимость высказался де лас Касас, средневековый священник. Он выступал за потерянный мир, за Светлые века, хотя сам тогда и не знал этого.

Исход дискуссии в Вальядолиде в 1550 году, возможно, лучше, чем что бы то ни было, знаменует триумф Нового времени.

Светлые века завершились в середине XVI века, но на самом деле закат начался гораздо раньше. Безусловно, к историческим периодам в строгом смысле неприменимы понятия «начало» и «конец», мы знаем, что многие изменения накапливаются постепенно и меняют существующую картину мира. И в какой-то момент становится ясно, что все качественно отличается от того, что было раньше. В 1370-х годах по меньшей мере один человек — поэт Петрарка — был уверен, что новая эра пришла на смену эпохе тьмы.

Петрарка писал на тосканском диалекте (языке Данте) потрясающие стихи, в которых прославлял земную красоту и активно пользовался религиозными аллегориями. Но кроме того, он писал прозу на латыни. На языке Цицерона он жаловался на своих критиков и восхвалял себя как создателя Новой эры — новой эпохи культурного и интеллектуального труда. Словом, считал, что стоит у истоков Ренессанса.

Но не все с ним соглашались. В «Апологии», адресованной его французским критикам, он жаловался на интеллектуальную среду, которая ему предшествовала, отмечая, что искусство и мысль, ею порожденные, были окутаны «тьмой и густым мраком». Это были «темные века». Он охарактеризовал классическое прошлое как эпоху «чистого сияния», а в одном из писем утверждал, что античность «была более благоприятной эпохой, и, вероятно, она наступит снова; здесь же, в центре, в наше время, слились несчастья и бесчестие». Петрарка надеялся, что живет в конце этой срединной — или средневековой — эпохи.

Впрочем, идея «темной эпохи» не была чем-то новым в конце XIV века. Мыслители предыдущих столетий серьезно интересовались структурой и организацией времени. Общая модель, считали они, изложена в Священном Писании: мир неизбежно движется к беспорядку и хаосу перед окончательным завершением — от хорошего к плохому, а затем, наконец, снова к хорошему. Но Петрарка мыслил иначе. Согласно распространенному мнению, период, который мы сейчас называем Возрождением, был поразительно успешным. Петрарка и его современники утверждали, что знания древности были утеряны на тысячу лет, но теперь их восстанавливали, возрождали, переносили в Италию XIV и XV веков. Это был одновременно и политический, и культурный аргумент; Петрарка мечтал, чтобы флорентийцы были преданы Флоренции так же, как «идеальные» римляне, готовые умереть за свою республику, были преданы Риму. Но он смог начать эту кампанию только благодаря многовековой традиции прочтения классических текстов и знаний. Поэзия Петрарки не образовалась на пустом месте, он опирался на развитие народных литературных традиций, в которое внес весомый вклад, например, Данте. Безусловно, существовали новаторские художественные течения, которые занимались адаптацией классических норм к Италии конца XIV и XV веков, но и они зависели от более ранних традиций.

Более того, Петрарка и его последователи — «гуманисты» — считали свою миссию важнейшей не потому, что они жили в золотой век искусства и красоты, а потому, что «все вокруг ужасало». Италию охватили войны и болезни, фракционная борьба и внутренние раздоры, растущая тирания, неприкрытая коррупция. В 1506 году флорентийский генерал-капитан убедил Макиавелли вернуться к проекту написания истории Флорентийской республики. «Без добротной истории тех времен, — писал капитан-генерал, — будущие поколения никогда не поверят, насколько было плохо, и никогда не простят нам того, что мы так быстро потеряли так много».

Но точно так же, как мы не можем отделить гуманизм эпохи Возрождения от средневековой интеллектуальной жизни, мы не можем рассматривать ужасы эпохи Возрождения в отрыве от средневековых практик. Знаменитые произведения искусства эпохи Ренессанса требовали огромных вложений от мира, в котором неравенство становилось все более заметным. Современные ученые, например, считают, что моделью Моны Лизы да Винчи была жена работорговца. Мы можем смотреть на «Джоконду», восхищаться ее улыбкой и гениальностью Леонардо, но при этом мы не вправе игнорировать тот факт, что богатство ее класса, по крайней мере отчасти, было связано с массовой торговлей людьми. В каждом средневековом сообществе существовали несвободные люди. Несвобода могла означать разные вещи и характеризовалась широким спектром прав и обязанностей — или их отсутствием. Рабство было более распространено в урбанизированном Средиземноморье, чем где-либо еще, но сам принцип покупки и продажи людей был известен еще в древности и сохранится в Новое время. В эпоху позднего Средневековья через порты Черного моря новые волны порабощенных народов хлынули в Средиземноморье и Европу и влились в торговую культуру, общую для христиан и мусульман, итальянцев и египтян. Помимо прочего, в Средневековье сформировались фундаментальные идеи о расовых различиях, на которые опиралась трансатлантическая работорговля. Обратившись к работам таких ученых, как Джеральдин Хенг, Дороти Ким, Сьерра Ломуто, Корд Уитакер, мы увидим, что корни современной идеи превосходства белой расы проистекают не из фантазий о «расово чистой Европе» (никогда в истории она не была такой), а скорее из опыта столкновений христиан с евреями, мусульманами и монголами.

Современные темные века

В этой книге мы старались показать средневековый мир, наполненный светом. Солнечный свет проходит через витражное стекло. Огонь пожирает книги, которые считаются еретическими, но являются священными для иудеев. Усыпанные драгоценными камнями золотые реликварии сверкают, когда их поднимают перед войсками, отправляющимися на войну. Пожары пожирают города. Пряности, изысканные тексты, древние знания, музыка и изобразительное искусство — все это распространяется по обширному средневековому миру, вдохновляя и просветляя. Порабощенные люди вынуждены покидать свои дома и служить товаром — ими торгуют, возможно, неподалеку от центров, где ученые — христиане, мусульмане и иудеи — вместе трудятся над переводами работ Аристотеля. Африканцы живут в Британии, евреи соседствуют с христианами, султаны и монахи ведут богословские дебаты; периодически все эти люди нападают друг на друга. Наши Светлые века — эпоха не идеальная, в ней со светом соседствует горе и грязь. Рассматривая Средневековье именно так, мы считаем, что максимально близки к истине.

История «темных веков» — изолированной, дикой, примитивной средневековой Европы — продолжает проникать в массовую культуру. Этот миф за долгие века принес немало вреда. Петрарка и его современники, возможно, заложили фундамент представления о средневековом мире как о темной и отсталой эпохе, а Просвещение XVII и XVIII веков возвело то здание, в котором мы живем до сих пор. Именно тогда граждане монархических европейских держав попытались понять, кто они есть, обратившись к своим корням. Они исходили из идеи, что их мир «лучше» прежнего, Европа выбралась из тьмы на свет. Противопоставление темного и светлого отражает и оценочное суждение ученых, отдававших предпочтение белой коже. В конце концов, европейские страны — это были страны, которыми правили богатые белые люди в интересах других богатых белых людей. Занимаясь историей, они игнорировали тех представителей человечества, которые действовали, думали и выглядели по-другому. Так было даже в регионах с самым смешанным населением — в центре Европы и Средиземноморье, о которых мы попытались рассказать в этой книге. Но на самом деле историю творили люди, говорившие на десятках языков, включая арабский, тюркский и иврит. Люди разного происхождения и статуса и разного пола — среди них было множество влиятельных и блестящих женщин.

Истории о европейской древности изначально были национальными легендами, но мыслители XVIII и XIX веков привыкли воспринимать сквозь эту призму германские народы IV века — как своих «чистых белых предков» с особым культурным наследием, достойным почтения. В сочетании с научным расизмом, международной работорговлей и колониализмом этот подход стал менять понимание прошлого. Отдельных наций больше не существовало, так же как и просто «Европы», из-за необходимости учитывать и Северную Америку. Новые мыслители использовали термин «Запад», который охватывал общее наследие, объяснявшее, почему белые люди должны править миром. Таким образом, история западной цивилизации обрела «непрерывную» генеалогию — от Греции до Рима, от германских народов до эпохи Возрождения, от Реформации до современного белого мира. Между эпохами, где-то в середине, был период заблуждений и суеверий (протестантские историки Северной Европы подразумевали под этим католицизм).