Мэтт Морган – Реанимация. Истории на грани жизни и смерти (страница 39)

Проблемы с голосом тоже являются распространенными, особенно среди тех, кому была сделана трахеостомия. У кого-то появляются трудности с глотанием. Однако такие амбулатории упускают важную группу пациентов, с которыми мы работали: тех, кто не выжил.

Иногда я встречаюсь с пациентами, которых ранее спас. Но величайшая привилегия — навестить пациента у него дома.

Через десять лет после смерти Кристофера от сепсиса я навестил его родственников, чтобы спросить у них о последствиях его ухода из жизни. Мне было непередаваемо сложно даже написать им спустя столько времени: я боялся, что заставлю их заново пережить тяжелые времена. В то же время я твердо убежден, что пациентам и их семьям необходимо хотя бы дать возможность рассказать свою историю. Я надеялся, что предложение поведать свою историю поможет не только им, но и многим другим людям.

Войдя в витражную дверь их дома, я сразу понял, что для семьи юноши жизнь остановилась в тот момент, когда он умер. Его мать смело и открыто рассказала о том, что болезнь Кристофера до сих пор лежит тяжким грузом на ее сердце даже спустя десять лет. Она была рада, когда страдания Кристофера в итоге кончились, но ей было невероятно больно потерять 18-летнего сына.

Поразительно, насколько детально близкие Кристофера описали мне события 2009 года. Их душевная боль навсегда осталась с ними, покрытая оболочкой любви и скорби. Больничный запах все еще стоял у них в носу, а цвет стен комнаты для родственников до сих пор вгонял их в тоску. Услышав все это, я в очередной раз задумался о том, как важно врачам правильно общаться с семьями пациентов, особенно когда нужно сообщить плохие новости. К своему стыду, после долгих ночных дежурств мне тоже доводилось выходить к родственникам в ботинках, испачканных кровью, или неправильно произносить имя пациента. Мать, отец или сестра навсегда запомнят эти детали.

Поразительным явлением, о котором постоянно упоминают семьи пациентов, является нежелание других признавать смерть. В первые дни после смерти сына отец Кристофера встречал старых друзей и коллег. Большинство из них физически избегали его на улице или смотрели в противоположную сторону, стоя на эскалаторе, просто чтобы не говорить о его потере.

Медикализация смерти — это глубокая трещина, которая проходит по скале смерти вот уже 100 лет. Сегодня немногие люди когда-либо видели смерть человека, еще меньше людей проводило время рядом с умершим. Вспомните последний раз, когда вам сообщали о том, что у вашего друга умер отец, мать или ребенок. В таких случаях люди обычно говорят: «О, мне так жаль», — прежде чем предложить физическую или моральную помощь. Затем многим из нас хочется закончить этот разговор как можно скорее.

После долгих ночных дежурств мне доводилось выходить к родственникам пациента в ботинках, испачканных кровью, или неправильно произносить его имя.

После беседы с семьей Кристофера я стал поступать прямо противоположным образом. Людям нравится говорить о тех, кого они любят, так почему это должно измениться после их смерти? Это желание может даже усилиться. Если бы вы сказали мне, что у вас недавно умерла мама, я бы стал расспрашивать вас о ней: как ее звали? Как она выглядела? Какой у нее был характер? Чем ей нравилось заниматься? Какая песня играла на ее похоронах? После смерти человека я спрашиваю родственников о его жизни и призываю вас делать то же самое.

Каждый врач-реаниматолог должен в совершенстве овладеть умением сообщать плохие новости. Нам приходится более 200 раз в год говорить семьям, что их любимый человек уже никогда не станет прежним или даже может умереть. После каждого разговора у меня остается неприятный осадок. Сто часов в год я приношу свои соболезнования и смотрю на людей, которые плачут от страха и затаенной надежды. Я понимаю, что однажды на их месте могу оказаться я.

Мне приходилось сообщать матери, что ее сын умер, сыну — что его отец убил его мать, невестам — что их свадьба не состоится, и мужьям — что они уже никогда не смогут извиниться перед своей любимой женой, с которой они прожили 50 лет, за последнюю глупую ссору. Мы носим истории этих людей внутри себя еще долгое время после того, как их похоронят или развеют их прах.

Реакция родственников на плохие новости может быть такой же непредсказуемой, как и сами трагедии. Люди плачут, кричат, смеются, убегают, благодарят нас, относятся с пониманием, начинают колотить стены или самих себя. Они надеются, что мы ошиблись, и отрицают смерть. В такие моменты даже атеисты могут начать умолять всех богов о чуде. Эти реакции нельзя назвать правильными или неправильными, они просто являются составляющей человеческого горя и жертвой, без которой любовь невозможна. Разбиться может только любящее сердце.

Врачам-реаниматологам приходится более 200 раз в год говорить семьям, что их любимый человек уже никогда не станет прежним или может умереть.

В медицине очень важно говорить на правильном языке, особенно если пациент умер. Убитые горем родственники интерпретируют ваши слова наименее болезненным для них образом. Если вы скажете: «Боюсь, мы потеряли вашу маму», «Ваш отец больше не с нами» или «Ваш сын теперь в лучшем месте», ваши слова будут истолкованы буквально. В ответ вас спросят: «А где он/она?» Вместо этого я теперь говорю: «Мне очень жаль, но он/она умер (-ла)».

Все приятные разговоры похожи, однако каждый тяжелый разговор сложен по-своему. Тем не менее я каждый раз следую одному алгоритму, возможно, эгоистично желая облегчить себе задачу. Сначала мне следует хорошо ознакомиться со всей историей. Личные подробности воспринимаются как доказательство точности, внимания к деталям и уважения к другим людям. Таким образом, я перечитываю карту пациента, изучаю его историю вдоль и поперек, а затем наклеиваю на ладонь левой руки стикер с именем пациента и его родственников, а также приписываю в уголке имя медсестры. Прежде чем встретиться с семьей, я быстро просматриваю эту бумажку, чтобы мой загруженный мозг не дал мне перепутать имена.

Симпатичные занавески не приглушат боль от потери близкого человека, но кровь на полу, грязные окна и отсутствие мест для сидения делают эту боль еще острее.

Далее необходимо обратить внимание на обстановку. Оборудование помещений для родственников сложно сделать приоритетным направлением, поскольку финансирования больниц едва хватает на оплату работы медсестер и закупку подушек. Многие недооценивают важность воспоминаний семьи о том месте, где им сообщили самые плохие новости в их жизни. Симпатичные занавески не приглушат боль от потери близкого человека, но кровь на полу, разбитые грязные окна и отсутствие мест для сидения, безусловно, делают эту боль еще острее.

Мне повезло быть знакомым с вдохновляющей женщиной по имени Риан Мэннингс Берк, которая восприняла семейную трагедию как стимул для помощи другим. Когда ее сыну Джорджу был всего год, неделя и день от роду, он умер от тяжелой инфекции. В холодной мятно-белой клинической обстановке отделения неотложной помощи Риан носила своего мертвого сына по коридору мимо других людей, пытаясь уединиться с ним в каком-нибудь пустом кабинете с горящими мониторами и стикерами на стенах. Оказавшись не в силах пережить горе, ее муж Пол умер всего через пять дней. Вместо того чтобы позволить этим страшным событиям уничтожить ее, Риан решила перенаправить свои эмоции на помощь другим. Она основала благотворительную организацию 2Wish Upon A Star, которая создает в больницах тщательно продуманные комнаты для родственников, которые идеально подходят для сообщения плохих новостей. Там есть специальные «коробки скорби», куда можно положить отпечатки ладоней или прядь волос внезапно умершего человека. Именно благодаря Риан наша больница сегодня предоставляет гораздо лучшие условия семьям пациентов.

Я стараюсь осматривать кабинет, прежде чем туда войдут родственники, и убирать все оставшиеся атрибуты горя. Мокрые от слез платки часто лежат на полу, большие стаканы с недопитым кофе остаются стоять на столе рядом с открытыми, но непрочитанными брошюрами. Я включаю на телефоне беззвучный режим, проверяю свой внешний вид, а затем мы с медсестрой, которая ухаживала за пациентом, садимся рядом с его семьей. Мелочи имеют большое значение. Во время пребывания пациента в отделении реанимации его близкие ежедневно встречают около десяти новых людей, поэтому, несмотря на бейджи с именами, мы должны представляться каждый раз при встрече с ними. «Здравствуйте, я Мэтт Морган, один из реаниматологов-консультантов», — говорю я, а затем прошу родственников назвать свои имена. Я никогда не пропускаю этот шаг, потому что не хочу повторения своих ужасных ошибок, когда я назвал дочь женой, а мужа — сыном. Затем я делаю предупреждающий выстрел: «Мне очень жаль, но это будет тяжелый разговор. К сожалению, у меня нет для вас хороших новостей».

Объем информации, сообщаемой семьям даже во время таких коротких встреч, может быть очень большим. Объем того, что усваивается и запоминается, всегда значительно меньше. Поэтому крайне важно выяснить, что родственникам уже известно, прежде чем углубляться в детали. Даже если пациент находится без сознания, его конфиденциальность необходимо сохранять. Таким образом, нужно соблюдать осторожность при обсуждении таких деликатных диагнозов, как ВИЧ и рак.