Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 43)
– Хорошо, хорошо, – брови прыгали у него на лбу – наверное, их можно было бы заплести в косичку. – В общем, дело в следующем, – продолжил он. – Я поговорил с Дэйвом и парой других людей.
– Понятно.
– И я слышал, что тебе пришлось нелегко.
Я откинулся на спинку стула.
– Вот как?
– Что я могу сказать. Люди всякое говорят.
– Я в курсе.
– Люди переживают за тебя. Интерны уходят, и нам нужно понять, кто может…
– Я в порядке.
– Люди переживают, что ты… Как бы сказать… Происходит декомпенсация.
– Декомпенсация?
– Да.
Эмоциональный хаос в нашей больнице называют декомпенсацией. Рано или поздно любой интерн ощущает это состояние.
Это слово до попадания в больницу Колумбийского университета я никогда не слышал, однако здесь им швырялись направо и налево. Этот термин, означающий утрату органом своих функций, использовался для описания клинического явления – отказывающее сердце Бенни было в процессе декомпенсации, – а также для описания эмоционального хаоса. Про измотанного интерна, выглядящего как на грани срыва либо накричавшего на медсестру или пациента, говорили, что у него декомпенсация. Это слово в определенный момент могло быть применимо к любому интерну. Я, может, и мог использовать его для описания собственного состояния ранее в этом году, но не теперь. Петрак снова отхлебнул из кружки, а я сложил руки на груди:
– Даже не знаю, что сказать.
– Не нужно ничего говорить, Мэтт. Но я хочу, чтобы ты знал: для твоего же блага, что теперь ты работаешь под пристальным вниманием. За тобой наблюдают. Мы не хотим потерять еще больше интернов.
– Понятно.
– И врачи могут начать подвергать сомнению принимаемые тобой решения.
Я вспомнил доктора Филипса. Он что, сказал что-то Петраку? В этом было все дело? Я тщательно подобрал дальнейшие слова.
– Кто-то сомневается в моих решениях? – спросил я.
– Нет.
– Что ж, это хорошо.
Я снова сделал глубокий вдох. Были ли эти угрозы и предупреждения распространенной практикой?
– Пока что нет.
– Ох.
Под пристальным вниманием? Это усиленное наблюдение должно было предотвратить мою декомпенсацию или ускорить ее? Я провел руками по волосам, и перед глазами мелькнул призрак Карла Гладстона в реабилитационном центре. Его сменил Мэджик Джонсон[75], который давал мне «пять» в социальном ролике на тему ВИЧ. Вскоре Бандерас возьмет у меня кровь на анализ и перезвонит, чтобы сообщить результаты. Я попытался представить, как он говорит: «У меня плохие новости».
– Слушай, Мэтт, – сказал Петрак после долгой паузы. – Я говорю тебе это все для твоего же блага.
На этом наша встреча была окончена. Я вышел из кабинета прямиком под пристальное наблюдение.
Казалось, мои руководители переживали, что я либо брошу работу, либо случайно убью пациента.
– Вы, наверное, шутите, – буркнул я себе под нос, подходя к торговому автомату напротив лифта. Я ударил по стеклу автомата ладонью. – Черт!
Мимо прошла семейная пара ортодоксальных евреев, и я стыдливо снял с себя белый халат и пейджер. Я не мог вспомнить, когда последний раз был в такой ярости.
– Черт! – воскликнул я и снова ударил по торговому автомату.
Мне никогда не было так паршиво. Казалось, все руководители переживали, что я либо уйду, либо случайно убью пациента, если останусь. Никто не злился: меня больше беспокоило то, какую важность придавали этому Дэйв и Петрак. Только от этого легче не становилось. Я каждый день жил в постоянной боли, ожидая приближающийся вердикт по поводу моего будущего здоровья, и каждый раз, думая об этом, вспоминал о той дурацкой ошибке, из-за которой оказался в этом положении. За последние месяцы я добился прогресса во многих аспектах своей работы, но этого было недостаточно. Недостаточно для меня, недостаточно для Дре, недостаточно для Филипса и его пациентки, а также, судя по всему, недостаточно для людей, которые должны были за мной присматривать.
Если мне и удалось выпустить пар на выездном семинаре для интернов, то теперь он вернулся с подкреплением. Я в третий раз стукнул по торговому автомату, как вдруг над головой загремел динамик:
«ОСТАНОВКА СЕРДЦА, СЕДЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА, СЕДЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО!»
Схватив халат, я со всех ног помчался вниз по лестнице.
Я пронесся мимо Мораниса – он проводил экскурсию по больнице для группы абитуриентов – и третьим оказался у кровати афроамериканки двадцати одного года, обнаруженной в бессознательном состоянии медсестрой. Когда вскоре прибыла ординатор, ответственная за проведение СЛР, я вспомнил различные ситуации при остановке сердца, про которые говорил в кардиореанимации Байо. Она стала быстро давать указания – массаж сердца, дефибриллятор, эпинефрин, – а затем повернулась ко мне и сказала:
– Центральный катетер.
Дерьмо. Я должен был поставить этой девушке в пах большой катетер – прежде мне доводилось это делать лишь один раз. Для обучения медицине требовалось прыгать в самое пекло, все усваивая на ходу, однако с тех пор, как покинул кардиореанимацию, я имел дело с пожарами другого типа. Строго говоря, состояние моих пациентов в инфекционном отделении не было критическим, в связи с чем они не нуждались в интенсивной терапии, которой я обучался в кардиореанимации. Таким образом, мне недоставало уверенности, чтобы поставить этот центральный катетер, хотя я понимал, что должен это сделать. Я представил, как за мной наблюдают через гигантский микроскоп.
Обучение медицине похоже на обучение плаванию, когда тебя бросают на середину глубокого водоема и смотрят, как ты с этим справишься.
Я потянулся за набором для установки центрального катетера и сделал глубокий вдох. У меня не было никакого желания выполнять эту процедуру. Я не хотел облажаться, не хотел, чтобы меня обсуждали администраторы. Времени на экзистенциальный кризис между тем не было. В палате собиралось все больше людей, в то время как я намазывал пах йодным раствором. Я чувствовал, как с каждым сдавливанием груди по бедренной артерии девушки проходит кровь. Анестезиолог быстрым движением вставил ей в трахею дыхательную трубку.
– Пульса нет четыре минуты, – объявила всем ординатор. – За дело!
Распаковав большую иглу, я поднес ее к правому бедру пациентки. Безжизненное тело трепыхалось, подобно тряпичной кукле, пока его пытались реанимировать. Я напоминал себе не забывать дышать. Ненадолго закрыв глаза, стал вспоминать анатомию. Эшли научила меня мнемоническому правилу, чтобы запомнить расположение сосудов паха, – НАВОЛ. Если двигаться вверх, начиная с бедра, то порядок анатомических структур будет следующим:
«Н» – бедренный нерв,
«А» – бедренная артерия,
«В» – бедренная вена,
«О» – пустая область,
«Л» – лимфатический сосуд.
Центральный катетер нужно было вставить в бедренную вену: попади я в артерию или нерв, это было бы катастрофой. Единственный сосуд, который можно нащупать, – это артерия. Определив расположение артерии, иглу следует вводить в медиальном[76] направлении, чтобы попасть в вену. Если шприц наполнится темно-красной кровью, то это будет означать попадание в цель. Ярко-алая кровь будет означать, что проткнута артерия. Я представил Дэйва, доктора Филипса и Петрака в углу комнаты, шепотом обсуждающих, что я могу сделать не так.
Сделав глубокий вдох, я вставил иглу, прикрепленную к большому шприцу, в ногу девушки. Потянув за поршень, медленно стал вводить иглу глубже, ожидая, что шприц наполнится кровью. Этого не произошло.
Вытащив иглу, я вставил ее повторно, и тело девушки подпрыгнуло. Было чрезвычайно важно поставить катетер в вену как можно скорее, чтобы быстро ввести сильные лекарства, способные спасти жизнь. Мое сердце колотилось, дыхание было прерывистым. Под мышками выступил пот. На глазах у нескольких врачей я ковырялся в паху девушки, пытаясь нащупать вену – неужели я попал в пустую область? С каждым вводом иглы прокол на коже становился все больше.
– Восемь минут без пульса, – объявил ординатор. – И кто-нибудь знает, не беременна ли она? Мэтт, как у тебя с катетером?
Беременна? Пот уже начал стекать у меня по рукам. Под перчатками было мокро.
– Пытаюсь, – отозвался я. – Попробую еще раз.
Мысль о том, что всего в нескольких сантиметрах от кончика моей иглы может быть плод, едва укладывалась у меня в голове. Я посмотрел на живот пациентки, в то время как мое сердце продолжало стучать.
– Просто вставь иглу в вену, – крикнул кто-то. Это напомнило мне те моменты на питчерской горке, когда у меня возникали проблемы с точностью и болельщики кричали: «Просто выбей страйк!» Зафиксировав иглу, я снова нащупал бедренную артерию. На этот раз я погрузил иглу еще глубже. Внезапно шприц наполнился жидкостью, и я вздохнул. Только вот эта жидкость не была темно-красной. Ярко-алой она тоже не была. Она была желтой.
– Чувак, это моча, – послышался чей-то голос. – Попробуй снова.
Неужели я вставил иглу так глубоко, что проткнул мочевой пузырь? Это казалось маловероятным, но я не знал наверняка.
– Я не могу до нее добраться, – сказал я и резко вытащил иглу. Было сложно понять, попал ли я в уретру.
– Нет-нет, – раздался у меня за спиной другой голос. – Останься.
Мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что это был Байо.
– Сделай это, – сказал он, положив мою руку в нужное место, словно учил меня играть в бильярд. – Сюда… Вот сюда, – он сделал шаг назад и скомандовал: – Давай.