Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 39)

В больнице всегда есть ради чего или кого остаться после рабочей смены. Но если задержишься на полчаса, найдется еще что-то, что задержит тебя на час.

– Прости, не хотела тебя подставлять, – повторила Меган десять минут спустя, пододвинув ко мне стул. – Я задолбалась, – пожаловалась она, показывая на список своих заданий, – я просто никакая.

Достав резинку из кармана блузки, она натянула ее на свои светлые волосы.

– Да ладно? – я глянул с облегчением на небольшой список, который она собиралась мне передать.

– Сегодня был просто кошмар.

– А что случилось?

Она показала головой в сторону отдельной спецпалаты, предназначенной для тяжелобольных пациентов, которым не хватило места в отделении интенсивной терапии.

– Наркокурьер, – пояснила она.

– Прямо настоящий наркокурьер? – спросил я, посмотрев в сторону палаты. – Как в «Марии, благодати полной»[73]?

– Девушка девятнадцати лет проглотила шестнадцать пакетиков с героином в Доминиканской республике и села на самолет до Лондона.

– C ума сойти!

Днем сурка в нашей больнице и не пахло.

– Затем села в такси и направилась прямиком в приемный покой нашей больницы, где во всем созналась.

– Жесть.

– Они выходят из нее по одному, пока она лежит пристегнутая наручниками к кровати. Ее караулит полицейский.

– И все это нужно делать в спецпалате?

– Если хоть один из пакетиков порвется, она труп.

– Черт.

Меган протянула мне список заданий:

– От тебя мне сегодня ночью нужно только одно – проверять ее стул.

– Проверять стул?

– Убедись, что эти пакетики с героином продолжают выходить. Запор может ее убить. Если процесс застопорится, сделай ей КТ. А если обнаружится кишечная непроходимость, звони в хирургию.

– Думаю, я справлюсь.

Подобно большинству из нас, Меган стремилась довести работу до конца. Каждый день находился повод задержаться в больнице на час-другой, чтобы что-то закончить. Врачи любят говорить, что, чем дольше задерживаешься, тем дольше приходится задерживаться. Как следствие, дружеские и любовные отношения отходят на второй план, а зачастую и вовсе начинают распадаться. Мне было сложно представить, о чем бы я говорил с приятелями из колледжа, которые жили на Манхэттене и работали в сфере финансов.

– Сегодня через мои руки этого дерьма прошло, наверное, тысяч на сто баксов, – сказала Меган. – Рехнуться просто.

Я попытался представить, какие жизненные обстоятельства могли вынудить девочку-подростка проглотить дорогущий наркотик и сесть в самолет. Пока я писал «проверять стул», наши пейджеры одновременно затрезвонили.

«БЕСПЛАТНО КАТАЮ НА УСАХ В КАРДИОРЕАНИМАЦИИ!»

Бенни был первым пациентом, с которым я познакомился в интернатуре, и мне нравилось думать, что наши судьбы параллельны.

Меган покачала головой:

– Вы, ребята, что-то уж совсем на этом двинулись.

Это сообщение напомнило мне о Бенни. После того как из его горла извлекли дыхательную трубку, я продолжил его навещать. Приходил ненадолго, просто чтобы убедиться, что он идет на поправку. Когда Бенни снова заговорил, мы обсуждали футбол и смотрели игру «Янки». Его спокойствие и бодрость духа поражали: в конце концов, всего пару недель назад он едва не умер. Хотел бы я быть таким же жизнестойким.

Временами я пытался убедить себя, что постепенный прогресс с Бенни отражал мой собственный. Что, по мере того как я набираюсь опыта и уверенности, все лучше и лучше справляясь со своими обязанностями, его сердце тоже будет становиться сильнее, а из легких будет уходить жидкость. В глубине души, однако, я понимал, что это не так. Мы с Бенни встретились случайно, волей судьбы, и наши трудности были никак не связаны. Мои успехи или неудачи в роли врача не имели никакого отношения к его ожиданию нового сердца. Тем не менее мне нравилось убеждать себя в обратном. Нравилось думать, что, когда я полностью овладею всеми необходимыми навыками, Бенни наконец пересадят сердце.

Меган встала и взяла сумочку.

– В кардиореанимацию? – спросил я с улыбкой.

– Домой, – ответила она. – Удачи сегодня ночью.

В два часа ночи, разделавшись со всеми текущими задачами из списка, я взял пару одноразовых перчаток и направился в спецпалату, чтобы проверить стул. Внутри палаты было темно, и я с трудом мог разглядеть лицо молодой испанки. Она была пристегнута наручниками к кровати и тихонько всхлипывала. Напротив нее на оранжевом пластиковом стуле сидел полицейский, читавший «Нью-Йорк Таймс». Он отложил газету и жестом подозвал к себе.

– Доктор Маккарти, – представился я, подойдя ближе. – Я буду дежурить ночью.

Телевизор с выключенным звуком в углу темной комнаты освещал их лица. Пациентка была невысокой и худой, с длинными черными волосами. Мне было видно, как по ее щекам текут слезы. Вокруг запястий у нее виднелись тонкие красные ссадины, а голубая больничная сорочка промокла от слез. Мне стало не по себе. В чем я принимал участие? Что будет с этой девушкой после того, как из нее выйдут все пакетики? Она отправится в сопровождении полицейского прямиком в тюрьму, а затем вернется к той ужасной жизни, которая вынудила ее на это пойти? Надев перчатки, я положил руку ей на плечо.

– Аюдаме, – сказала она по-испански. «Помоги мне».

Я вставил стетоскоп в уши и посмотрел на полицейского:

– Я здесь, чтобы помочь ей пережить эту ночь.

Он кивнул, и я приложил стетоскоп к ее плоскому животу. Прислушивался к кишечному шуму, но слышал лишь приглушенные всхлипы девушки. От ее неприкрытых эмоций у меня сковало шею. Я подумал про Дре.

– Аюдаме, – повторила она.

Я посмотрел на ее талию и представил лежащие прямо под поверхностью крошечные пакетики с героином, плывущие по кишечнику. Я слегка надавил кончиками пальцем на ее живот, пытаясь уловить малейшие признаки боли или дискомфорта – что-нибудь, что указало бы на разорвавшийся пакетик. Ничего. Убрав стетоскоп, я осмотрел лицо девушки, снова задумавшись о том, какие жизненные обстоятельства привели ее к этому моменту.

Стоило мне, однако, начать об этом думать, как я почувствовал, что мой разум закрывается, активируя защитную реакцию. Часть меня определенно хотела узнать больше про пациентку – про ее жизнь, семью, про причины, по которым она пошла на такое ради денег, – но от одной только мысли о том, чтобы наладить контакт, я ощутил всплеск чувства стыда, вслед за которым вернулась злость, испытанная мной, когда я увидел пустую кровать Дре. Я определенно все еще хотел стать таким, как Джим О’Коннел, но все же на деле взаимодействовать с пациентами оказалось гораздо сложнее, чем я себе представлял. Это было тяжело, это могло окончательно меня запутать, чего я отчаянно пытался избежать. Эмоциональный вклад в пациентов был важен, но прежде всего мне нужно было выполнять свою работу.

Я коснулся запястий девушки.

– Ло сьенто, – сказал я. «Мне жаль».

Из-за того что оставил без внимания слезы пациентки, я ощутил себя бездушной машиной. Неужели именно это чувствовал Крутой, когда осматривал пациентов? Я посмотрел на полицейского:

– Мне нужно проверить ее стул.

Он показал на синее пластиковое ведро размером с цилиндр в углу комнаты, наполненное пенистой коричневой жижей. Я отошел от девушки, поднес ведро к раковине и окунул в него свой указательный палец, пытаясь нащупать пластиковый пакетик. Я дышал ртом, чтобы не чувствовать вони, стараясь при этом не расплескать ничего на пол.

– Наркотиков нет, – сказал я мгновение спустя. – Нада[74].

Я снова посмотрел на девушку, снимая перчатки. Из ее больших глаз не переставали струиться слезы. Полицейский пожал плечами и вернулся к чтению газеты.

– Аюдаме, – снова сказала она.

Я покачал головой.

– Я вернусь через несколько часов, – безразлично произнес я, – чтобы повторить.

Затем вышел из палаты, захлопнув за собой дверь.

Я испытывал жутчайший дискомфорт, принимая препараты от ВИЧ на протяжении месяца. И мне хотелось кричать от осознания того, что, возможно, придется принимать их до конца своих дней.

Я направлялся, как это теперь часто бывало, в туалет – на очередной бой со своим кишечником. Теперь, принимая таблетки от ВИЧ уже несколько недель, я прекрасно понимал, почему пациенты порой от них отказывались. Таблетка ритонавира, что была похожа на обед космонавта, застревала у меня в горле чуть ли не каждый раз, когда я пытался ее проглотить, а одним из первых побочных эффектов стало постоянное ощущение сытости, из-за чего аппетит у меня был крайне плохой. Затем начались ноющие боли и спазмы, которые непредсказуемым образом давали о себе знать в разных частях моего живота. Боль приходила во время еды и не только, и вскоре, стоило мне положить в рот таблетку, начинались фантомные боли в животе.

Имевшиеся у меня медицинские знания только усугубляли ситуацию. Я знал, что тенофовир может сотворить с моими почками, а ритонавир – с печенью, и вскоре эти органы тоже начали болеть, хотя анализы и не выявили никаких проблем. У меня кружилась голова, и я уже не понимал, связано это как-то с обезвоживанием и почками или же мне просто кажется. Понос вместе с тем уж точно был не фантомным. Я принял предложение доктора Шанель выписать мне зофран от тошноты, пополнив список принимаемых лекарств.

Когда в очередной раз я вышел из туалета, чувствуя себя паршиво, попытался подумать о плачущей девушке в спецпалате, но не нашел на это сил. Из-за осадка, оставшегося после побега Дре, и неприятных побочных эффектов таблеток меня теперь хватало лишь на то, чтобы поддерживать пациентов в живых. Каждый раз, думая об их боли, я вспоминал собственную, а также лекарства, которые ее вызывали. Каждый раз, когда я представлял, что придется принимать их до конца своих дней, мне хотелось кричать.