Мэтт Кан – Язык любви. 10 принципов общения, которые помогут найти ключик к любому человеку (страница 5)
Глава 2. Неважно, чего человек не знает
Мои родители преподали мне очень много важных жизненных уроков, пусть порой и не проявлением мудрости, а противоречивым поведением. Например, они демонстрировали свой интеллект, критикуя окружающих. Это могло происходить дома после напряженного рабочего дня, или на вечеринке у соседей. Казалось, им совершенно безразлично, что кто-то другой проходит через трудности. Для меня их общение с людьми выглядело как бесконечная сатира на чужую боль, которая помогала им выпустить пар, копившийся внутри.
Я искал утешения, прячась от их саркастического хохота в своей комнате и играя в видеоигры. И все же мне было очень больно от той жестокости, которую они проецировали на людей. В присутствии живой, восприимчивой публики словоизлияния моих родителей становились на порядки сильнее. В кругу друзей, которые также судили окружающих, такое поведение создавало у них ощущение нормы.
Подсознательно я чувствовал, что не хочу идти таким путем.
Одно дело – подвергаться издевательствам в школе со стороны детей, которые за агрессией лишь пытаются скрыть свою неуверенность. Но совершенно другое – наблюдать такое деструктивное поведение у двоих людей, которым я доверял больше всего и любви которых жаждал. Когда родители принижали окружающих, мне всегда казалось, что они предают лично меня, кто бы ни был реальной мишенью этих словесных ударов. Я чувствовал их злословие всем телом и часто плакал в одиночестве, будто сам был объектом их критики.
Однажды утром, после особенно возмутительной словесной вакханалии, я не сдержался:
– Вы вчера громко разговаривали, – сказал я.
Мама ответила:
– Прости, милый, нам просто вчера было очень хорошо.
Меня это смутило, и я продолжил:
– Вам было хорошо? Вы говорили гадости.
По реакции родителей стало ясно, что они не понимают, о чем речь:
– Кто говорил гадости, Мэттью?
Было страшно вызвать их неодобрение, но я ответил:
– Вы. О других людях. О твоем начальнике. Об официанте в ресторане…
Они заметили мое волнение и включили режим хороших родителей:
– Мы просто шутили. Все взрослые так делают.
Меня обняли, и я вернулся в убежище своей комнаты, еще больше недоумевая, почему такое пагубное поведение кажется им абсолютно нормальным.
По мере моего взросления я постоянно возвращался к этим болезненным воспоминаниям, чтобы понять модель поведения, которую наблюдал в детстве. Вскоре мне стало понятно, какие душевные раны носили в себе мои родители. У мамы была травма разочарования и брошенности, оставленная ее патологически лживым отцом. Когда она стала его поверенным после перенесенного им инсульта, его нечестность и несостоятельность стали проявляться с новой силой, поэтому она быстро устала от его лживого поведения. Всякий раз, заметив в другом человеке то, что воспринималось ею как несостоятельность, она бессознательно обрушивала на него всю ярость, которую не могла высказать мужчине, чьи психические проблемы на протяжении всей жизни заставляли ее чувствовать себя брошенной, невидимой и беспомощной.
У моего отца была травма осуждения, оставленная его родителями. Он родился во времена, когда дислексию еще не умели диагностировать, и ее проявления воспринимались как признак глупости человека. Мой отец бросил вызов желаниям родителей и выбрал свой собственный путь в жизни. Вместо того чтобы поступить в медицинский вуз, стать хирургом и принять от отца частную медицинскую практику, он плюнул в лицо их ожиданиям и поклялся добиться успеха в торговле.
Оба моих родителя добились успеха в своих областях и с чувством собственного достоинства вырастили нас с сестрой в шумном пригороде Америки. Однако зачастую мама слишком поспешно проецировала на других людей свое представление о несостоятельности, а отец навешивал ярлык «глупости» так же легко, как когда-то он достался ему самому. Уже будучи взрослым, я начал понимать, что так они переносили внимание на других людей, только чтобы заглушить те боль и разочарование, которые, с их точки зрения, давали их родителям некоторую власть над ними.
Помню, в детстве я спросил маму, что она чувствует к своему отцу.
– Даже не начинай, – ответила она.
– Тебя это расстраивает? – спросил я.
Она замерла, а потом наклонилась ко мне, пристально посмотрела и сказала:
– Я не доставлю этому мужчине удовольствия портить мне настроение.
Тут вошел отец и увел меня в комнату со словами:
– У твоей мамы был тяжелый день.
После того как я закрыл дверь комнаты, мама стала выплескивать эмоциональную боль на моего отца:
– Зачем задавать столько вопросов и бередить былое? Я столько пережила!
Отца это обидело, и он выпалил в ответ:
– Я просто пытался помочь! Почему ты кричишь на меня?
Несмотря на то что ссоры родителей ощущались мной как борьба двух половинок моего мозга, их конфликты стали для меня странным образом увлекательными. Каждый из них обвинял другого в том, что тот чего-то не знает. Они проходили двенадцать раундов словесного бокса, пытаясь убедить другого в его неправоте, а громкость и накал все нарастали. Я боялся, что они могут как-то навредить друг другу, что соседи услышат и вызовут полицию, или что все кончится разводом.
В глубине души я понимал, что любовь родителей не продержалась бы без их созависимости, и с раннего возраста взял на себя обязательство быть их бессменным семейным психологом. Это было отчаянной попыткой подавить постоянный конфликт, в надежде дать семье хоть какую-то передышку и установить мир. Хотя подобное мое участие стало еще одной стороной созависимости, было невозможно удержаться, когда их ссора достигала определенной точки кипения. Как-то раз я выбежал из своей комнаты и крикнул, чтобы они успокоились, пока не приехала полиция. Повернувшись к маме, я сказал:
– Он просто старается любить тебя!
Она тут же вошла в роль жертвы:
– Почему ты кричишь на меня?
И тогда вмешался отец:
– Не разговаривай так с матерью!
Его слова больно ужалили своим предательством. Я подумал: «Мамин внутренний монстр избивает тебя до полусмерти, но ты встаешь на ее сторону, чтобы тебе меньше досталось, когда вы продолжите ругаться в спальне?» Это вызвало у меня ярость.
Изначально я использовал свою поведенческую модель спасательства, чтобы справиться с внезапными вспышками эмоциональной нестабильности в своем окружении. Но она приобрела иной смысл с началом моей карьеры как эмпатического целителя. В первые несколько лет я разработал идеальный рецепт углубления в созависимость, назвавшись духовным спасителем и окружив себя жаждущими спасения людьми. Я делился с другими сердечными озарениями, но почему-то не мог избавиться от ощущения, что на самом деле это вовсе не помогает им научиться принимать самих себя. Чем чаще проявлялась моя склонность перебивать кого-то во имя собственного синдрома спасителя, тем больше я понимал ограниченность этого подхода.
Решение, которое помогло отключить внутреннего духовного наставника, пришло ко мне с воспоминанием о склонности моих родителей к осуждению. Вспоминая те моменты жизни с объективной точки зрения, я задался вопросом: «
Получив это духовное озарение, мне захотелось сделать все, чтобы предоставить пространство для признания опыта других людей. Когда это понятие начало формироваться во мне, я обнаружил новые горизонты целительства. Неважно, чего человек не знает или что ему нужно понять, – суть в том, чтобы с любовью принять его и дать возможность осознать глубочайшие истины. В тот момент я почувствовал, что действительно исцеляю людей, независимо от их потребности в спасении.
Второе качество искусства безусловного принятия – признание, которое предлагает дар уважения к чужой личной борьбе. Легко поверить, что человеку было бы лучше, знай он то, что вы так ясно видите с вашей точки зрения. Но самые глубокие озарения приходят, когда вы дарите признание, не навязывая свои способы исправить ошибки. Поведенческая модель спасательства, будь она бескорыстной или с целью «исправить» кого-то под себя, часто рождает лишь недопонимания. Особенно если вы подталкиваете человека к чему-то, чего он еще не готов получить, признать и принять.
Безусловно, может быть трудно отказаться от тяги побыть спасителем, ведь создается впечатление, что вы просто наблюдаете за страданиями человека. Неспособность прекратить чью-то боль или разрешить смятение, которое он испытывает, может вызвать у вас глубокое чувство вины, будто вы усугубляете страдание своим невмешательством. Однако, как бабочка не сможет создать кокон, не набравшись перед этим сил, чтобы самостоятельно вырваться из него на свободу, так и люди не смогут всем сердцем принять неизбежность изменения к лучшему, если не придут к своим собственным внутренним выводам.
Неважно, насколько сильно вы хотите, чтобы люди изменились, или насколько лучше могла бы быть жизнь, если бы они смотрели на вещи по-другому. Истинное сострадание позволяет исцелению происходить в своем собственном темпе. При признании боли человека рождается возможность для дальнейшей трансформации. И это произойдет не тогда, когда вы этого хотите, а согласно божественному расписанию, ведь там лучше знают ту глубину опыта, которую ему необходимо пройти для перехода с одного уровня осознанности на другой.