Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 25)

– Это не настоящие чувства, – сказал я тебе, пока мы стояли на перекрестке. – То, что ты испытываешь. К нему. К этому мальчику.

Ты с подозрением на меня взглянула, и я решил быть аккуратнее. Нельзя, чтоб ты узнала, что я слышал твой разговор с Имоджен и видел тебя у Башни Клиффорда.

– К тому, который к тебе приходил. Я его прогнал, чтобы упростить всем нам задачу. Он почему-то вбил себе в голову, что может на что-то рассчитывать, и я думаю, что лучше все это подавить в зародыше. Не находишь, Брайони?

Потом я снова шагнул на опасную территорию.

– Все пройдет быстрее, чем ты думаешь. Несколько дней без встреч с ним – и все снова будет как раньше, а значит, ты извинишься и скажешь спасибо за то, что я оберегаю тебя.

Ты закрыла глаза, давая понять, что разговора не будет. Я попытался сменить тему, спросить про фестиваль, но ты не отвечала. Может, беспокоилась за пропущенное занятие по виолончели. Не знаю. Даже увидев в магазине Джорджа Уикса, ты почти никак не отреагировала.

– Привет, Брайони, – сказал Джордж, приглаживая пятерней волосы.

– Брайони, поздоровайся, – велел я.

Я пытаюсь вспомнить твою реакцию. Заметить что-нибудь, чего я не заметил тогда. Ты ничего не ответила – это все, что я помню. Не обращая внимания на нас обоих, ты ушла в свою комнату играть на виолончели, отрабатывать пропущенный урок.

Кажется, я даже пожаловался Джорджу на тебя.

Да, это тоже было ошибкой, и я прошу за нее прощения.

За долгие годы работы я научился отличать подделку от оригинала. Приезжая к поставщикам мебели, я наловчился определять изделия, которые только имитируют антикварные. Я знаю, как выглядит настоящая патина, придающая дереву глубокий изысканный блеск, и я так же хорошо разбираюсь в клеймах на серебряных изделиях.

Мне достаточно посмотреть и потрогать предмет, чтобы понять, подлинный ли он. Иногда все характерные признаки оригинального изделия на месте, но все равно я чувствую что-то не то, словно от предмета исходит некий стыд, заметный только настоящему ценителю подлинников.

Как жаль, что я не умею так с людьми!

Как бы я хотел взглянуть человеку в глаза своим тысячу раз непредвзятым взглядом и понять, что у него в душе. Если бы я только мог знать, в чем на самом деле состояла правда.

Видишь ли, моей главной ошибкой было даже не то, что я дал слабину и позволил моей душе попасть под чужое влияние. Это только часть трагедии. На самом деле эта одержимость лишь частично шла извне. Остальная часть проклятия исходила из меня самого, и так было всегда, сколько я себя помню.

Если коротко – я никогда толком не умел себе доверять, и от этого портились все мои отношения с окружающими. Нападки Рубена стали лишь семечком, упавшим на плодородную почву моей собственной изуродованной натуры. Не я ли сам переносил свою вину за гибель твоей мамы (а это чувство вины росло из намного более глубокого чувства ответственности за самоубийство моей собственной матери) на твоего брата? Неужели не я сам был причиной всех бед?

Неужели не я сам принимал правду за ложь, а Яго – за верного Горацио?

Не поэтому ли все пошло наперекосяк? Каким образом моя потребность защитить стала такой же опасной, как его потребность обидеть?

Разве эти желания – не одно и то же? Разве не моя неуравновешенная любовь привела к этому? Да. Теперь я знаю ответ. Да, это она. Все так.

О, Брайони, все так.

Ты стояла перед нами. Смотрела в наши исполненные ожидания старческие лица, предвкушающие момент, когда ты нарушишь тишину актового зала.

– Посмотри на нее, Теренс, – прошептала Синтия. – Разве она не великолепна?

Ты стояла там, а я беспокоился, что тебя одолеет волнение, что тебя сомнет давление аудитории. Аудитории, которая ждет, смотрит, нетерпеливо ерзает, пока тянется пауза.

Ты взглянула на бабушку. Синтия сделала вид, что грыжа ее не беспокоит, и улыбнулась тебе ободри-тельно своими темными накрашенными губами.

Ты закрыла глаза, как всегда делала во время выступлений Пабло Казальса, и начала играть. Я тоже закрыл глаза, чтобы оказаться в той же темноте, чтобы почувствовать то же, что чувствуешь ты. И добровольно погрузившись в эту темноту, я услышал первые такты и представил, как музыка встает вокруг тебя невидимой крепостью, защищая и от зрителей, и от твоих собственных страхов, давая тебе нужную уверенность.

Что они слышали, эти люди? Они действительно открывали для себя подлинное отчаяние Бетховена, или же просто с удовольствием смотрели, как пятнадцатилетняя девочка исполняет классику?

Кто-то вошел в зал и остановился у двери. Я приоткрыл глаза, и ты тоже. Я обернулся и увидел его лицо, лицо боксера. И темный голодный взгляд мальчика, упивающегося зрелищем, слишком роскошным для его аппетитов. Ты задержала взгляд на нем, а он улыбнулся и почесал бровь.

Как же я его ненавидел, как же я хотел перехватить и не пустить к нему те послания, которые ты передавала своей музыкой. Его присутствие было сущей пыткой, испортившей мне весь момент. Я на самом деле испытал облегчение, когда ты закончила, зал взорвался шквалом аплодисментов, и ты, наконец, смогла спрятаться от этих голодных глаз. Скорей домой, скорей забыть о грозящей опасности.

Я пишу это, и мне видятся странные повторы, параллели, отзвуки. Например, тот случай на лестнице. Случай, который так отчетливо вызвал в моей памяти последний образ твоей мамы, лежащей на полу магазина. Хотя я уверен, что этот случай был вовсе не случаен.

Ты наверняка считала это просто совпадением – что Хиггинс набросился на тебя именно в тот вечер, после твоего выступления. Но у меня было совершенно другое мнение.

Я, разумеется, очень уважаю изменчивую натуру наших друзей из семейства кошачьих. Меня всегда восхищало предложение Т. С. Элиота давать коту три разных имени, но ты ведь не можешь не согласиться, что Хиггинс всегда был только Хиггинсом. Он был совсем не похож на нашу давно пропавшую Матильду, которая минуту была Матильдой, а в две следующих превращалась в царицу Савскую или в безумную Берту [6]. Ты же помнишь, Хиггинс никогда таким не был. Мы, конечно, всегда наверняка знали, если он голоден, но в остальное время он был тихим и покладистым, очень самодостаточным котом. Тем удивительнее была его внезапная трансформация.

Я вошел в гостиную и понял: что-то не так.

– Брайони, что случилось?

Ты сжимала свою руку, морщась от боли. По большому пальцу, как слеза, катилась капля крови.

– Хиггинс меня поцарапал.

Виновник сидел рядом, совершенно спокойный, даже не пытаясь исчезнуть с места преступления.

– Идем, – сказал я. – Пошли в ванную. Тебе нужен антисептик и пластырь.

Я перевязал рану. Капля крови упала на ковер, попав как раз на то место, куда капнула кровь твоего брата, когда он пытался оттереть родимое пятно со щеки с помощью зубной щетки (видишь – еще один отзвук).

– Спасибо, – сказала ты, пока я аккуратно прижимал пластырь.

Этих моментов нежности становилось все меньше, как фруктов в конце сезона, и я знал, что их нужно ценить.

– Не понимаю, что нашло на этого кота, – сказал я, хотя кое-какие мысли у меня на этот счет были.

А через десять минут произошло то, что уже точно можно было считать звоночком. Твой отчаянный крик застал меня за телефонным разговором с поставщиком мебели. Я услышал его, вскочил, побежал, и увидел тебя, лежащую на полу у подножья лестницы. Я подумал – так погибли твоя мама и твой брат. Погибли внезапно, в результате падения. Теперь твоя очередь. В этом была какая-то система, неизбежность, наводившая меня на самые страшные мысли.

Сперва ты молчала и не шевелилась. В мой голос вкрался ужас:

– Брайони?

Ты подняла голову, увидела меня и застонала от боли.

– Бедная моя девочка, – произнес я. – Детка моя родная.

Я подбежал к тебе. Помог сесть. Поцеловал в лоб.

– Встать можешь?

Шок снова превратил тебя в ребенка.

– Не знаю, – ответила ты.

– Давай попробуем. Ну-ка. Смотри, все в порядке. Все в порядке.

– Запястье, – сказала ты. – Очень больно.

– Я думаю, нам нужно в больницу.

Уже в машине ты рассказала, что случилось. Ты бежала вниз, чтобы налить себе сока, и споткнулась о Хиггинса. Он выскочил из ниоткуда и поймал тебя за ногу. Ты беспокоилась, не сделала ли ему больно, но пока ты говорила, я думал о своем.

Могло ли что что-то вселиться в Хиггинса? Что-то злонамеренное? Нет, так не бывает. Но разве не именно это произошло со мной? И с Турпином тоже? Если твой брат хотел обидеть тебя, то он знал, что ему придется сражаться с самой моей любовью, так что искал более прямые способы напасть на тебя. Например, через тихую и мирную звериную душу, чистую и беззащитную.

Я знаю, что ты думаешь.

Ты думаешь, что я лишился здравого смысла.

Да, ты права. Но должен сказать, что моя вера в здравый смысл исчезла в тот день, когда я выглянул в окно и увидел, как твой брат висит на этом проклятом фонарном столбе и вот-вот сорвется.

Хотя нет, раньше. Изучи историю, и ты поймешь, что в мире нет здравого смысла. Каждая цивилизация, с древних времен и до наших дней, искала объяснение бытию. Появлялись и исчезали боги, верования и идеологии падали сраженными в кровопролитных боях, а мы все еще живем в той же таинственной ловушке жизни. Мы все, как Сократ, знаем только то, что ничего не знаем. Может быть, в ту ночь, когда я догонял Турпина и видел призрак твоего брата, у меня были галлюцинации. Я мог просто вообразить, что твой брат завладел моим умом в «Рубке», но кто знает наверняка? Чему верить, как не собственному разуму? В мире нет правды, Брайони, есть только ее восприятие. Мы до сих пор не знаем, куда деваются наши души после смерти, а значит, не знаем ничего. Такими были мои дребезжащие мысли, когда я вел старую дребезжащую «вольво», и мысли эти прервал твой нервный возглас.