Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 16)

– Это Дэвид Лоуренс, – отозвался я. – Это не я сказал.

– Нет. Это ты, Теренс. Ты.

Я увидел свое искривленное отражение в ее дурацком браслете.

– Но я знаю, что на самом деле происходит.

Я вздохнул.

– Неужели?

Снова подъем тонких бровей и умудренное выражение лица.

– Да, знаю. Тебе просто страшно. У нее день рождения. Брайони взрослеет, и ты ничего не можешь с этим поделать.

– Она превращается в другого человека, – ответил я. – Ее словно заразила вся это современная дрянь, к которой у нее всегда был иммунитет. Я хочу вернуть этот иммунитет. Это нездорово. Она начнет делать вещи, о которых потом пожалеет, когда повзрослеет, когда будет понимать, когда…

Синтия рассматривала стойку с аксессуарами, с которой свисали разнообразные ремни. На верхней части стойки в ряд стояли руки. Слепки из черного пластика, сделанные для демонстрации бижутерии. Мне преставилось, что так же души умерших тянутся в мир живых.

– Какие шикарные ремни! – воскликнула Синтия. – Надо бы купить.

– Синтия, ты вообще слуш…

Я замолк. Ты вышла из примерочной в наряде, который я могу описать разве что как «потаскушка, попавшая в ураган».

– О, отлично смотрится! – сказала Синтия. – Классно, да? Замечательно выглядишь, да, Теренс? Теренс? Теренс!

Тычок острым локтем в бок.

– Да, – сказал я. – Выше шеи.

Я увидел, как на тебя пялится какой-то парень из-за спины своей девушки. Голодный взгляд, который выстрелил в меня зарядом ужаса.

– Да не слушай ты папу, – сказала Синтия, словно бы ты могла меня послушать.

Ты снова скрылась в примерочной, чтобы вновь и вновь появляться оттуда и выслушивать мнение Синтии по поводу разных сочетаний вещей. Потаскушка в полосочку. Потаскушка в трикотаже. Потаскушка в горошек. Я сидел и по-отцовски стонал над каждым из этих нарядов. Хотя нет. Один мне даже понравился, да? Джинсы с зеленым свитером. Это сочетание меня вполне устроило, потому что оно прикрывало все, что должно быть прикрыто, и не выставляло твое тело напоказ, как свиную тушу в мясной лавке.

– О да, – сказал я. – Вот это уже ближе к делу.

Поцелуй смерти. Ты скривилась и исчезла в кабинке, и вновь выглянула в образе невесты Дракулы.

И все равно день удался.

Все было хорошо, нам помогала моя кредитка и мягкая мудрость ведьмы Синтии. Мы зашли выпить и поесть орехового хлеба в «Чайную Бетти», помнишь? Казалось, что несмотря на раздоры тебе приятно гулять со мной. Выйти в город, в общество, с собственным отцом. Про Рим мы вроде бы забыли. И даже про тот неловкий случай в поле. Мы не говорили об этом. Мы позволили Синтии вести беседу, словно шли по широкой и безмятежной тропинке, следуя правильному сценарию. Рубен же остался за кустами, хотя даже так мы ощущали его присутствие и готовность выпрыгнуть к нам в любой момент.

– Ну что, – сказала тебе Синтия, стирая длинным черным ногтем крошку с губы. – Ждешь не дождешься вечера?

И подмигнула. Да. Подмигнула. Дерзкое театральное движение веком, вычеркивающее меня из вашей реальности.

– Да, – сказала ты, коротко улыбнувшись. – Жду не дождусь.

О да. Тот вечер. Твой день рождения. Я помню его. Отчетливо помню все его омерзительные подробности. Кроме, конечно, одного недостающего звена.

Я завез тебя к Синтии, но не уехал, а припарковался повыше на бордюре. Я планировал подождать и посмотреть, кто еще приедет. Я увидел, как прибыла Имоджен, наряженная, как проститутка викторианской эпохи, но с облегчением заметил, что мальчишек она с собой не притащила.

Я уже собрался уезжать, как увидел его. Такси. Я увидел, как оно остановилось, тихо ахнул от ужаса, когда водитель посигналил, а потом из дома выбежали вы с Имоджен и, хихикая, забрались на заднее сиденье.

Не успел я понять, что произошло, а такси уже уезжало. Что мне было делать? Смысла бежать в дом и распекать Синтию я не видел. Я решил ехать за вами и следить, чтобы ничего не случилось.

Моим первым порывом было обогнать такси и заставить его остановиться. Но я помнил, каким крахом все обернулось, когда я в прошлый раз поставил тебя в неловкое положение перед друзьями. Да и что бы произошло? Ты бы наврала мне с три короба, а потом окончательно бы от меня отстранилась. Нет. Я решил следить за тобой. Я должен был получить ответы на все свои вопросы, а потом уж наказывать тебя.

Такси неслось сквозь туман. Казалось, вместе со светом из фонарей изливается какая-то инопланетная зараза. Этот свет не помогал получше разглядеть такси, уносящее мою дочь со скоростью, с которой ей не следовало бы ездить, но я продолжал погоню, не обращая внимания на ограничения скорости и собственное безрассудство, с которым я несся через желтоватую дымку.

Такси скользнуло в левый ряд и свернуло на ближайшем перекрестке. Я тоже свернул, неосторожно подъехав слишком близко. Стоило тебе повернуть голову, и ты бы увидела свет знакомых фар в тумане. К моему вящему ужасу, мы ехали в Лидс – место, которое могло бы позаботиться о моей дочери точно так же, как огонь мог бы позаботиться о мотыльке.

Меня мутило от волнения. Куда ты собралась в такое время вечером в пятницу? Туман рассеивался, и я сбавил скорость, чтобы увеличить расстояние между нашими машинами.

Вокруг творился ужас.

Есть среди нас апологеты Просвещения, которые держатся за идею Прогресса так же упорно, как трехлетка держится за игрушку, которую у нее хотят отобрать. Мысль о том, что наш социум находится на наивысшей ступени своего развития, предельно абсурдна. Научный прогресс? Возможно. Но как насчет прогресса морального? Эстетического? Социального прогресса? Этим новоявленным Дидро стоит разок прокатиться на своих блестящих тачках в самый центр любого английского городка в пятницу вечером и посмотреть, во что превратились люди. О, какое развитие они обнаружат! Вон, смотрите, ваш Прогресс швыряет бутылку через всю улицу! А вон Прогресс являет миру темную расселину своей тыльной стороны!

Я держался позади на расстоянии в две машины, а викторианские архитектурные формы тускло отсвечивали в свете уличных фонарей и барных вывесок, растворяясь в ночи, словно ложные воспоминания.

Ваше такси нырнуло под железнодорожный мост, а там очередь из парней (я видел только парней) ждала перед дверью в стене, на которой висела табличка «РУБКА», и это слово вспыхнуло в моем горящем мозгу множеством подтекстов.

– Синтия, – пробормотал я в пустом автомобиле, – что же ты за глупая женщина.

Я припарковался рядом с зоной разгрузки пиццерии, а за мной с насмешливым любопытством наблюдал вышедший на перекур юный повар.

Мимо машины прошла группа женщин с ангельскими крылышками, самым непотребным образом демонстрирующих последствия неправильного питания. Они громко орали какую-то песню о любви, эдакий групповой призыв к спариванию, отвратительный самой природе, и посылали мне воздушные поцелуи. У одной в руках был надувной фаллос, и она помахала им мне в окно.

Я закрыл глаза, чтобы отогнать этот образ, пока их пение растворялось в автомобильном шуме. Потом сделал глубокий глоток чистого и незамаранного воздуха внутри автомобиля, а после вышел в ночь, наблюдать, как мой невинный ягненок пляшет среди волков.

У входа стоял человек с головой, похожей на огромный камень, и смотрел на меня сверху вниз.

– Не, дружище, – сказал он. – Вряд ли.

Я переспросил.

– Цивилам сюда нельзя.

Сюда – это куда? Интересно. Сюда – это в переломный момент второго акта, когда вслед за поворотом судьбы происходит быстрое погружение в бездну трагедии?

– У меня есть деньги, – сказал я. – И я более чем способен оплатить входную таксу в ваше заведение.

Каменноголовый проигнорировал мое обращение, посмотрел вперед и подвинулся влево. Это был сигнал для двух молодых дружбанов, ожидавших своей очереди, чтобы попасть внутрь. Тем временем мой неутомимый рот продолжал уговаривать эту Каменную Голову, этого Святого Петра из мира протеиновых коктейлей.

– Послушайте, вы вообще собираетесь меня впускать? Потому что должен сообщить, что уходить я не намерен.

На это он ответил очень творчески составленной фразой.

– Пошел отсюда на …, …, пока я тебе не … по роже.

Я с достоинством проглотил его слова.

– Что ж, понятно. Позвольте я вам, уважаемый, объясню. Вы недавно впустили сюда девушку, которая на три года младше, чем посетители, которым по возрасту позволено входить в ваше заведение. Я знаю это, поскольку она моя дочь. Теперь у вас, как у привратника, есть два варианта. Или вы продолжите вести себя так же оскорбительно, как сейчас, и вас ожидают серьезные последствия. Или вы меня впустите и позволите ее увести. Во втором случае мне не придется связываться с вашим работодателем или с моими близкими друзьями в Городском Совете.

Его взгляд блуждал в параллельной вселенной, где не было никаких городских советов и работодателей, зато там можно было весело колотить моей головой по бетону.

– …! – сказал он, и, тем не менее, позволил мне войти.

На «сцене» некая «группа» исполняла «песни». Я увидел грубо нарисованный плакат, сообщающий, что они называются «Клеопатры», что было странно, потому что я видел четырех Антониев и всего одну непередаваемо злобную царицу из рода Птолемеев.

Ты знала эту группу? Тебе она нравилась? Ты ради них сюда приехала?

Я словно погружался в паническую атаку. Нет, это слишком мягко сказано. Я словно погружался в чужую паническую атаку, и я не знал, в чью, и не хотел знать. Может быть, этот кто-то стоит на железнодорожной платформе после полуночи, закрывает глаза и думает, а не покончить ли со всем сразу под очередным товарным поездом. (Как-то по Радио‐4 какой-то остряк сказал, что если бы Бетховен жил сейчас, то он бы играл в рок-группе на соло-гитаре. Нет. Он бы сидел на железнодорожной платформе, дышал в бумажный пакет и молился бы, чтобы поскорее проехал поезд, с которым все кончится.)