Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 13)
– Если ты будешь продолжать их нарушать, мне придется продать Турпина. Или перевести тебя в другую школу. Или запретить тебе выходить из дома. Ты меня поняла?
Я вышел из твоей комнаты и сел за стол. Я посмотрел на шторы, которые давно перестал открывать, а потом достал перьевую ручку из лакированного пенала, и изображенные на нем нимфы эпохи прерафаэлитов смотрели на меня с беспокойством.
Моя дрожащая от внезапной и чужеродной ярости рука прижала перо к бумаге и начала выводить:
СПУСТЯ несколько дней в магазин зашла миссис Уикс, чтобы купить фигурку арабской танцовщицы. Если честно, мне было немного жаль продавать эту вещь, потому что она была чуть ли не самым старым предметом в магазине.
– Это подлинный Франц Бергман? – спросила она.
– Да, – ответил я, и она закивала. – Арабская Танцовщица. Конец восьмидесятых годов девятнадцатого века. Удивительный период в декоративном искусстве Австрии. Исключительная детализация.
Она пошевелила своим симпатичным ротиком, словно любопытная мышка. Потом поднесла бронзовую фигурку к глазам.
– У меня есть Барриа того же периода. «Ника с венком». Она не так вульгарна, как остальные его работы. Мне кажется, что вместе они будут неплохо смотреться.
Я помню, как она стояла, аккуратно подстриженная блондинка с плетеной корзинкой в руках, раздумывая над покупкой.
Я помню, как внутри меня проснулся какой-то зверь, я знал, что потревожу безмятежность этой гордой золотистой полевой мышки, рассказав кое-что про ее сыночка. Но я должен был рассказать. Это был мой долг как такого же родителя. Как верного союзника в борьбе с неизвестными силами, овладевшими нашими детьми. Это было ужасно, сам процесс, сам рассказ. Смотреть на выражение ее лица, пока она там, у стойки, изо всех сил старалась сохранить достоинство. Я чувствовал себя вандалом.
– Мне очень жаль, миссис Уикс. Но я должен был вам сообщить.
– Джордж?.. Джордж? – ее глаза, обычно такие ясные, уставились куда-то в воздух передо мной. – Мистер Кейв, я прошу у вас прощения за поведение моего сына. Я признаю, он странно себя ведет в последнее время. В моем расставании с его отцом не было ничего приятного. Джорджу сильно досталось. Я поговорю с ним, не сомневайтесь.
Она произнесла это словно в трансе, будто я был гипнотизером, докапывающимся до подробностей ее детства. – До свидания, мистер Кейв.
Она аккуратно положила завернутую в коричневую бумагу покупку в корзину и вышла – даже выплыла – из магазина. Она стояла на мостовой, и я видел через окно ее лицо. Она принюхалась, а потом слегка тряхнула головой, напомнив мне Хиггинса, стряхивающего попавшую на него воду.
И ушла.
ТЫ выполняла все правила, но все равно находила способ наказать меня. Молчание было твоим главным оружием в те дни. Ты сидела напротив меня за обеденным столом, двигая туда-сюда по тарелке куски морковки, и говорила только тогда, когда сама считала нужным.
Я смотрел на тебя, на мое дитя, и хотел, чтобы ты поняла, что именно я пытаюсь сделать. Все, что мне было нужно, что мне когда-либо было нужно – это защитить тебя, чтобы ты не менялась, чтобы не растеряла то, что делает тебя особенной. Короче говоря, защитить тебя от превращения в меня.
– Как твои занятия по виолончели?
Никакой реакции.
– Турпин немного брыкался сегодня, когда я тебя забирал. Не слушался под седлом?
Равнодушный вздох.
– Ты будешь доедать?
Ядовитый взгляд.
И ты не только тщательно обдумывала все, что вылетало из твоего рта, но также следила за тем, что попадало в него.
До того, как погиб Рубен, я так гордился, что мне удалось вырастить дочь, которая не подсчитывала калории в каждой изюминке, прежде чем съесть ее. Дочь, которая не была похожа на тощих наряженных лошадей и голодающих пони из модных журналов.
Теперь ты отказывалась от еды. Ты жевала, постепенно замедляясь. Ты проглатывала с гримасой сожаления. Ты внимательно читала состав и дневную норму веществ, сверля взглядом цифры с дотошностью биржевого брокера.
С тех пор, как я повесил листок с правилами, ты стала еще упорнее в пищевом протесте. Я все гадал, как же нам удастся выбраться с этого дна. И каждый раз, когда я вдруг подумывал пересмотреть правила, ты делала что-то, чтобы я снова разозлился.
Например, Анжелика.
Сейчас-то я осознаю, что именно сказал, когда увидел, как она таращится на меня из мусорного ведра, но ты должна понимать, насколько я был шокирован.
Увидеть оторванную от туловища голову фарфоровой куклы Генриха Хандверка 1893 года выпуска валяющейся в пластиковой мусорке среди картофельных очисток – такое задело бы даже самого бессердечного ценителя антиквариата. Конечно, мне не стоило говорить о том, сколько она стоила десять лет назад и сколько стоит сейчас. Дело же было не в этом.
Дело вот в чем: Анжелика была особой частью твоего детства. Ты сама ее выбрала на антикварной ярмарке в Ньюарке. Рискуя вызвать припадок гнева у Рубена и отказав себе в приобретении пары декорированных цветами кувшинов из фриттованного ирландского фарфора, я купил ее, просто чтобы увидеть, как ты улыбаешься.
Ты много лет нянчила эту куклу – дала ей имя, расчесывала ее, снимала и надевала накидку ручной работы, говорила с ней, будто она живая, выносила ее с игрушечного поля боя, читала ей отрывки из «Черного красавца» и «Маленьких женщин».
Я понимал, что эти игры давно уже закончились, и я был бы дураком, если бы считал, что ты должна играть в них, пока не станешь взрослой. Время – это падающий валун, который не остановить. Но зачем помогать этому валуну рушить все на своем пути? Я не ожидал, что ты, будучи подростком, все еще играешь в куклы, но сломать такое сокровище, такой кусок своего прошлого – нет, это было выше моего разумения.
– Брайони, я не понимаю. Зачем ты это сделала?
Ты не отвечала.
– Ты хочешь причинить мне боль? Наказать меня за что-то?
Твои губы задрожали.
– Почему? – наконец произнесла ты. – Почему? Зачем? Господи, почему? Почему?
Словно ты ничего об этом не знала. Словно это я во всем виноват.
– Это из-за Рубена? – спросил я, но ответа не последовало.
Когда ты убежала наверх, я залез в ведро и достал оттуда дрожащей рукой хорошенькую кукольную голову, словно это был череп Йорика. В огромных синих глазах отражались, казалось, наши печальные судьбы. Мы оба были как эта кукла – разбитые, сломанные, расчлененные. Трагическая жестокость времени смотрела на меня с моей ладони.
На конюшню я приехал поздно, потому что безуспешно пытался починить куклу, но бросил это занятие, когда не нашел остальных ее частей. Тебя не было видно, и я запаниковал. Небо не добавляло спокойствия. Черно-багровые облака тянулись сквозь закатную желтизну длинными линиями, будто Господь израненной ладонью хотел смять уходящий день.
Я заглушил двигатель и выбрался из машины. Подошел к воротам. Тебя нигде не было. От конюшни по дороге тянулись следы копыт, и на минуту я забеспокоился, что ты ускакала одна, несмотря на мое указание ждать внутри огражденного загона.
Я открыл ворота и вошел во двор. Он казался городом-призраком в штате Невада – ни лошадей, ни людей. А потом я увидел кое-что еще более тревожное. Распахнутую дверь стойла Турпина. А самого Турпина не было. Я подошел поближе и услышал всхлипы. Конечно, твои.
– Брайони?
Я вбежал в стойло и увидел тебя, ты сидела в тени на стоге сена, а мальчишка обнимал тебя за плечи.
– Прочь, – сказал я. – Прочь от моей дочери.
Денни встал. На нем был спортивный костюм.
– Она расстроена. С лошадью проблемы.
– Я вижу. Уходи. Пошел вон отсюда. Пошел, пошел, пошел!
Он взглянул на тебя, а ты взглянула на него красными от слез глазами. Ты слегка кивнула, и он ушел.