Мэтт Хейг – Эти странные Рэдли (страница 13)
Звонящий не отвечает.
– Алло? – в ответ раздается звук, будто кто-то щелкнул языком и вздохнул. – Алло!
Из трубки раздаются только зловещие гудки.
И тут он слышит, что к дому подъехал автомобиль.
Каламин
Ева видит, что кто-то идет по полю в их сторону. Только когда человек обращается к ней по имени, до нее доходит, что это ее отец. Ей до такой степени неловко от его появления, что она буквально скукоживается.
Тоби тоже его замечает:
– Кто это? Это что…
– Мой отец.
– И что он тут делает?
– Понятия не имею, – отвечает Ева, хотя на самом деле прекрасно знает, что именно он тут делает.
Он превращает ее в социального инвалида. Она встает, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Потом виновато улыбается Тоби.
– Извини, – говорит она и пятится по мокрой траве. – Мне уже пора.
Джаред рассматривает ее короткий топ и открытый живот. Когда-то он мазал эту кожу каламином, после того как дочь свалилась на семейной вечеринке в заросли крапивы.
Теперь в машине пахнет духами и алкоголем. Он в курсе, что любой другой родитель воспринял бы подобное как непременный атрибут взросления, но любой другой родитель не знает того, что знает он: границу между вымыслом и реальностью всегда проводят люди, которым нельзя доверять.
– От тебя несет выпивкой, – говорит он чуть агрессивнее, чем хотел бы.
– Пап, мне семнадцать. Пятница, вечер. Я могу допустить некоторые вольности.
Он старается успокоиться. Он хочет, чтобы она вспомнила прошлое. Если он заставит ее задуматься о прошлом, это сработает как якорь и она будет в безопасности:
– Ева, помнишь, как мы когда-то…
– В голове не укладывается, – перебивает она. – Как ты мог? Это унизительно. Это…
– Ты обещала вернуться в одиннадцать.
Ева смотрит на часы.
– О боже, я задержалась на целых полчаса, – она понимает, что он вышел из дома в десять минут двенадцатого.
– Ева, я же все видел. И как ты вела себя с этим парнем… Такое, знаешь ли… – он качает головой.
Ева тупо смотрит в проносящиеся за окном заросли и жалеет, что не родилась кем-то другим – дроздом, скворцом или кем-то еще, кто мог бы вот так сейчас запросто улететь прочь и не думать обо всем, что крутится в ее голове.
– Этот
Джаред ошарашен. Это уже чересчур.
– И чем ты ему отплатила за эту любезность, м?
– Я не позволю своей дочери заниматься проституцией где-то в полях по пятницам, чтобы было проще договориться с арендодателем.
Теперь Ева в бешенстве.
– Я не занималась проституцией! Господи, папа! Я что, не должна была ему ничего говорить?
– Нет, Ева, не должна.
– И что дальше? Своего жилья у нас нет, нам опять придется переезжать, опять начнется все это дерьмо, да? Мы с тем же успехом можем прямо сейчас заселиться в какой-нибудь облезлый хостел. Или найти автостоянку потеплее. Потому что, дорогой папа, если ты не придешь в себя и не перестанешь думать обо всей той хрени, которая вечно занимает твои мысли, то мне
Еще не договорив, она понимает, что сказала лишнее. Отец чуть не плачет.
И на долю секунды Ева вдруг увидела не того, кто только что опозорил ее перед друзьями. Она увидела человека, пережившего вместе с ней ее трагедию, молча смотрит на его руки, лежащие на руле, на обручальное кольцо, которое он никогда не снимает и которое символизирует его бесконечную печаль.
Десять минут пополуночи
Роуэн стоит, прислонившись к сушилке, пока мать находится с Кларой в ванной комнате.
– Я в шоке, что происходит, – сообщает он через дверь.
Он пытается понять. Некоторое время назад его мать вернулась домой вместе с сестрой, с головы до ног облитой чем-то похожим на кровь. Причем в такой степени, что была похожа на новорожденного. Ее было не узнать – абсолютная отрешенность и ступор. Как под гипнозом.
– Роуэн, я тебя прошу, – говорит мать, включая воду, – давай чуть позже поговорим. Когда папа вернется.
– Кстати, где он?
Мать не отвечает, слышно только, как она обращается к окровавленной сестре: «Погоди, еще прохладная. Все, уже нормально. Забирайся».
Он делает еще одну попытку:
– Так где папа?
– Скоро приедет. Ему надо… кое-что уладить.
– Кое-что уладить? Мы теперь что, коза ностра?
– Роуэн, давай позже.
Мать, похоже, сердится, но он не отстает.
– Почему она вся в крови? – спрашивает он. – Что произошло? Клара, что случилось? Мам, почему она все время молчит? Нам поэтому поступают странные телефонные звонки?
Кажется, последняя реплика сработала. Мать выглядывает из-за двери ванной и смотрит Роуэну прямо в глаза.
– Звонки? – переспрашивает она.
Роуэн кивает:
– Телефон звонил. Я ответил, но там молчали. Как раз перед вашим возвращением.
На лице матери видна тревога.
– Нет, – говорит она. – Только не это. Нет.
– Мам, в чем дело?
Он слышит, как сестра забирается в ванну.
– Разожги камин, – просит мать.
Роуэн смотрит на часы. Десять минут первого, но тон матери не терпит возражений.
– Я прошу тебя, принеси угля и разожги камин.
Хелен ждет, когда сын выполнит просьбу, сожалея, что сарай с углем стоит так близко к дому, иначе у нее было бы чуть больше времени, чтобы со всем разобраться. Она идет к телефону посмотреть последний входящий звонок. Хотя она и так знает, кто звонил. Бездушный автоматический голос диктует незнакомый номер, но она и так совершенно уверена, что если перезвонит, то услышит голос Уилла.
Когда она набирает номер, ее охватывает паника.
Кто-то снимает трубку.
– Уилл? – спрашивает она.