Мэт Осман – Призрачный театр (страница 67)
Заколоченные двери таверн уже успели вскрыть, и шедшие в сторону запада улицы превратились в полосы препятствий, покрывшись черепками пивных кувшинов. Зрители подходили с боковых улиц, а приближенные Бесподобного украшали их одежды красными крестами.
– Красный крест означает, что ты помер. И ты. И ты, – несмотря на подобные пояснения, вокруг царила праздничная обстановка. Дети хихикали, когда на них малевали кресты, носились кругами и падали в грязь с воплями: «Я помер. Я помер». Капающая краска смешивалась с черной грязью. Белые лица, красные кресты. Шэй не узнала ни души. Не напоминало ли это безумие военный поход?
На запад, на запад, на запад. С народного востока, на королевский запад. Следуя за призывными звуками барабанов и труб, толпа взбиралась на холм. И Шэй внезапно догадалась, где должны состояться Сатурналии.
Парижский сад. Само собой разумеется. Единственное место на южном берегу реки, где развлекались все господа. Это грандиозное заведение предоставляло возможность познать прелести жизни Саутуарка, не запачкав ног. Шлюхи Парижского сада хвалились тем, что купались по два раза в день, а их бойцовые петухи клевали зерна с серебряных подносов. Шэй еще не приходилось бывать там. Она прошла через колонный вход, где ливрейные лакеи обычно прогоняли таких оборванцев, как она, и заметила у реки частную пристань, где высаживались с лодок компании господ. Но сегодня двери стояли широко распахнутыми, а на фасаде здания намалевали тридцатифутовый красный крест.
Толпа, подобно приливной волне, внесла ее в Большой зал. Его прибрали и небрежно побелили. Краска, капая с изысканных канделябров, придавала портретам на стенах вид призраков. Бесподобный и Сакерсон расположились в дальнем конце зала на грубо сколоченной сцене. Фоном им служила нарисованная карта города. На ней изобразили контуры каждого богатого дома к северу от реки. Южная сторона оставалась пустой.
Бесподобный восседал на шатком троне, уткнувшись подбородком в рукоятку длинного деревянного меча. Процессия значительно выросла, и отставшие все еще напирали сзади. В зал постепенно набилось столько народа, что Шэй уже чувствовала себя стиснутой со всех сторон. Одна из самых низких в той толпе, она утыкалась носом в плечи и спины парней. Теснота породила в ней ощущение клаустрофобии, подобное страху перед сценой, не имевшему выхода, и тогда она издала истошный крик.
– Воробей, воробей, воробей! – ответил ей нестройный хор, чьи-то руки мгновенно подхватили и подняли ее. Подмастерья передавали ее вперед с рук на руки с такой осторожностью, словно посылку с обещанием двухпенсовика сверх обещанной оплаты, если доставят ее в целости и сохранности. Один из парней поставил ее на край сцены, где Сакерсон принялся с интересом разглядывать ее. За медведем около задней стены зала скопилась куча бросового оружия. Пики и дубинки. Ржавые мечи и пыльные посохи. Карта Лондона на стене вдруг начала колыхаться, хотя Шэй так и не смогла понять, откуда взялся сквозняк.
– Славные парни! – Бесподобный поднял руку. – Всю жизнь мы провели, играя.
Каждое его слово убавляло крики гомонящей толпы, и к концу фразы все умолкли.
– Мы играли в плохой пьесе. В бездарной пьесе с бездарными актерами в главных ролях. Тем не менее мы с вами вечно оставались на заднем плане. Нам отводили роли крепостных и водовозов, пленников и рабов. Пару десятков лет мы играли одни и те же унылые роли, в то время как наши дамы и господа выходили на поклоны, срывая все аплодисменты.
Он сел на краю сцены, и шеи зрителей вытянулись, стараясь поймать каждое его слово.
– Почему?
Молчание в ответ.
– Почему же? В театрах лучшие роли достаются самым одаренным, – он отвесил изящный поклон, – безусловно, обычно их предоставляют мне, но не всегда. А ведь любой из вас мог бы стать королем. Любой из вас мог бы соблазнить красотку.
Шэй внимательно присмотрелась к залу. По крайней мере, на три четверти его заполняли мужчины.
– Но такова реальная жизнь, да, в реальной жизни таким, как мы, людям не позволено самим выбирать себе роли.
В молчаливой паузе Шэй услышала жадное дыхание первого ряда и шумное карканье стаи ворон за окнами.
– Но нынче настал наш день! Сатурналии. Единственный день, когда слуги становятся хозяевами, а хозяева – слугами. Нам соизволили подарить один этот день. Но мы превратим его в вечность! – последнее восклицание он произнес свистящим шепотом.
– Кто готов пройти посвящение?
На сцену запрыгнул парень. Лопоухий, с мокрыми губами, он отвесил несколько поклонов: Бесподобному, Сакерсону и, наконец, Шэй. Намалеванный на нем крест спускался от плеч к бедрам.
– На колени, – промолвил Бесподобный, и парень опустился на колени. Взяв из пачки листок бумаги, Бесподобный коснулся концом меча каждого плеча парня и объявил: – Нарекаю тебя Мертвым лордом Грешамом. Твои владения ждут тебя. – Он вручил парню листок, и новоявленный лорд, подойдя к карте, нарисовал красный крест на доме, недалеко от Бишопсгейт.
– Следующий!
Тут же выстроилась длинная очередь, и парни, поднимаясь на сцену, становились рыцарями и получали землевладения. Сотни жаждущих лиц. Несмотря на быстроту посвящений, церемония заняла не меньше часа. Сакерсон, сопя, обнюхивал сцену, и в зале, казалось бы, в случайном порядке вспыхивали взрывы смеха и аплодисментов. Заляпанные краской дети с трудом поднимали огромные мечи, так весело болтая, словно их распустили на школьные каникулы: «Что тебе досталось? Кого тебе придется прикончить?»
Шэй не понимала толком, в чем суть этого спектакля. Он носил метафорический смысл, как и все прежние пьесы Бесподобного. Что же будет, когда у каждого парня появится свой участок земли и они застрянут здесь, в Саутуарке?
Мертвые лорд Лотбери, лорд Биллитер. Она знала эти имена: им принадлежали большие особняки и городские поместья. Те усадьбы ни ей, ни этим парням никогда не увидеть изнутри. После каждого прошедшего посвящение парня на карте появлялся новый красный крест. Разбирая дубинки и пики, мальчики сразу начинали потешные бои. Она не понимала смысла этой игры, но так, вероятно, к лучшему. С наступлением темноты все они напьются в стельку, и до тех пор от их игр в лордов никто не пострадает. Карта уже изрядно покраснела, и очередь почти иссякла. Наконец Бесподобный посвятил в рыцари одноногого мальчика, лет двенадцати от силы, нарек его лордом Ломбардом, а затем отложил меч. Он встал и, воздев руки к небесам, призвал толпу к тишине.
– Кто хочет повидать свои новые владения?
Ему ответил хор радостных одобрений.
Подойдя к карте, он дернул за веревку. Карта полетела к земле. Стену здания за этим холстом сломали, и из зала теперь открывался вид на реку и раскинувшийся за ней город. Всю реку уже усеивали лодки. Сотни лодок. Прижатые друг к другу бортами, они выглядели как деревянная дорожка на другой берег. Баркасы и барки, прогулочные лодки с навесами, простые гребные лодки, ялики и плавучие платформы были накрепко связаны канатами. Получилась прочная пешеходная переправа на северный берег.
– Захватим же наш город! Захватим город! Захватим город! – начал нараспев произносить Бесподобный, но через мгновение его слова подхватила толпа, и он опять сел с молчаливой улыбкой.
– Захватим город! Захватим!
– Нет!
Ее голос утонул в громогласном хоре. Теперь она поняла, что должно произойти. Вдохновленные речами Бесподобного толпы мальчиков, в безумной спешке к своим новым землям, подгоняя друг друга, переберутся за реку. А потом… Ножи и мечи, даже ружья. Тайные стражи с птичьей эмблемой на плечах. И множество мертвых подмастерьев на красном от крови снегу.
– Нет! – повторила она. – Нет! – Она топнула ногой, как разгневанный ребенок.
Один из мальчиков оглянулся.
– Остановитесь! – Она снова топнула.
Мальчик шикнул на своего спутника, а затем тишина пронеслась по ним так же легко, как и песнь. Она поднялась на трон, чтобы все увидели ее. Он зашатался под ее ногами.
– Остановитесь. Вас убьют. – Толпу остановила не сила ее голоса, а ее слабость и хрупкость. Опустившись на колени, она упорно сдерживала эмоции. Она должна лишь передать сообщение:
– Вчера вечером я видела королеву, она ожидает вашего наступления. И все лорды ожидают его. Вас ждет засада, все вы умрете.
Толпа начала перешептываться, но вперед выступил Бесподобный.
– Нас нельзя убить. Мы уже мертвы! – окунув палец в краску своего красного креста, он размазал ее по лицу. – Призрачный театр не может умереть!
И он опять начал бубнить себе под нос:
– Захватим город, захватим город, захватим город, – и его призыв вновь начали подхватывать, – мы не можем умереть, и я докажу это, – он протянул ей свой нож и опустил ворот рубашки, обнажив впадину на горле. – Попробуй.
– Бесподобный. Не надо, – она отступила назад.
– Умоляю тебя. Попробуй, – он повернулся к толпе, – мы не можем умереть на Сатурналии, ибо Сатурналии вечны.
Он повернулся к ней.
– Сделай же это. Пусть они убедятся.
В театре имелись всякие бутафорские ножи. С лезвиями, убиравшимися в рукоятку при нажатии кнопки, или кинжалы, сделанные из упругого материала. Но она знала личный нож Бесподобного; она пользовалась им достаточно часто. Где-то в глубине леса Срединных земель даже стоял древний дуб, на коре которого она вырезала этим ножом их имена. Мальчики топтались в зале, следя за ними и сходясь к сцене. Движение замерло, и она вдруг осознала, что находится в состоянии, близком к тому, что испытывала во время ритуала Мурмурации. Она могла встать и сыграть на сцене. Могла лицезреть Бесподобного, спустившего рубашку, обнажив ребра, и живот, и один бледный сосок. На его лице застыло странное выражение, насмешливость смешивалась с чем-то более непоколебимым… возможно, с отчаянным желанием?