Мервин Пик – Мальчик во мгле и другие рассказы (сборник) (страница 21)

Наконец нас попросили уйти – и, поднимаясь, я заговорил впервые.

– Завтра? – прошептал я. – Завтра? – Она медленно склонила свою величественную голову. – Там же? Тогда же? – Она опять кивнула.

Я подождал, пока встанет она, но нежным, однако властным жестом она услала меня.

Казалось, это странно, но я знал, что должен уйти. У дверей я повернулся и увидел: она по-прежнему сидела – очень неподвижно, очень прямо. Затем я спустился на улицу и дошел до Шафтсбери-авеню, голова моя – в вихре звезд, ноги ослабли и дрожат, а сердце в огне.

Я не решил возвращаться домой, но, тем не менее, обнаружил, что еду обратно – назад, к ковру шоколадного цвета, к отцу в его уродливом кресле, к матери с ее стоптанными каблуками.

Когда же наконец я повернул в замке ключ, близилась полночь. Мать плакала. Отец злился. Со всех сторон звучали слова, угрозы и мольбы. Наконец я отправился в постель.

Следующий день казался нескончаемым, но в конце концов моя возбужденная суета несколько облегчилась действиями. Вскоре после чая я сел в автобус, шедший на запад. Уже стемнело, но, когда я прибыл на Сёркус, было еще очень рано.

Я беспокойно бродил там и сям, у витрин лавок поправлял галстук и уже в сотый раз подравнивал себе ногти.

Наконец, вынырнув из грезы, когда уже в пятый раз присел на Лестер-сквер, я глянул на часы и обнаружил, что на целые три минуты опаздываю на наше свиданье.

Всю дорогу я бежал, тревожно отдуваясь, но, когда прибыл к столику на втором этаже – понял, что страх мой был беспочвенен. Она уже сидела, царственнее прежнего, монумент женственности. Ее крупное бледное лицо расслабилось выраженьем такого глубокого удовольствия при виде меня, что я чуть не закричал от радости.

Не стану говорить о нежности того вечера. Все было волшебно. Достаточно сказать, что мы постановили: судьбы наши соединены нерасторжимо.

Когда настало время уходить, я удивился, обнаружив, что от меня вновь ожидается порядок действий минувшего вечера. Причины этого я разобрать нипочем не мог. Вновь я оставил ее сидеть в одиночестве за столиком у мраморной колонны. Вновь скрылся я один в ночи, а уста мои еще были отравлены теми словами:

– Завтра… завтра… тогда же… там же…

Бесспорность моей любви к ней, а ее – ко мне вполне опьяняла. Той ночью спал я мало, а неугомонность моя назавтра была мучительна и для меня, и для моих родителей.

Перед тем как вечером уйти на нашу третью встречу, я пробрался в материну спальню и, открыв ее шкатулку с драгоценностями, из немногих ее безделушек выбрал кольцо. Бог свидетель, недостойно оно было пальца моей возлюбленной, но хотя бы станет символом нашей любви.

И вновь она ждала меня, хотя по такому случаю я прибыл на целую четверть часа раньше условленного времени. Покуда мы были вместе, казалось, нас скрывает полог любви – мы с ней будто бы только вдвоем. Мы не слышали ничего, кроме своих голосов, не видели ничего, кроме глаз друг друга.

Она кольцо надела на палец, как только я вручил его. Рука ее, державшая мою, сомкнулась туже. Я удивился ее силе. Все тело мое задрожало. Я шевельнул ступней под столом, чтобы коснуться ее ноги. Но нигде ее не отыскал.

Когда вновь настал страшный миг, я оставил ее сидеть прямо, а сильная и нежная улыбка ее прощанья напечатлелась у меня в уме, словно некий фантастический рассвет.

Так мы с нею встречались восемь дней и так расставались, и с каждой встречей крепче прежнего понимали: какие бы трудности у нас ни возникли, какие бы силы ни выступили против нас, именно теперь должны мы жениться, покуда нас не оставило волшебство.

На восьмой вечер все было решено. Она знала, что с мой стороны бракосочетанье должно оставаться в тайне. Родители мои нипочем не одобрят такого скоропалительного договора. Это она прекрасно понимала. С ее же стороны пожелала она присутствия на церемонии некоторых своих друзей.

– У меня есть несколько сотрудников, – сказала она. Я не понял, о чем она, но ее наставленья о том, где мы встретимся назавтра, вытеснили это ее замечанье у меня из ума.

На Кембридж-Сёркус есть бюро записи актов гражданского состояния, сказала мне она, на втором этаже некоего зданья. Я должен там быть в четыре часа пополудни. Она все устроит.

– Ах, любовь моя, – пробормотала она, медленно качая крупной своей головой из стороны в сторону, – но как же мне дождаться завтрашнего дня? – И с улыбкою, что околдовывала невыразимо, она услала меня прочь, потому что громадный мраморный зал почти совсем уже опустел.

В восьмой раз я там ее оставил. Я знал, у женщин должны быть свои тайны, их нельзя ими попрекать, а потому снова проглотил вопрос свой, который так желал ей задать. Почему, о почему же вечно я должен оставлять ее там – и отчего, когда я прихожу на встречу с нею, она меня всегда уже встречает?

Назавтра после тщательных поисков я обнаружил золотое кольцо – в шкатулке, лежавшей в отцовом туалетном столике. Вскорости после трех часов, расчесавши себе волосы так, что сияли они, как котиковый мех, я отправился в путь с бутоньеркою и чемоданом своих пожитков. Стоял прекрасный день – без ветра и с ясным небом.

Автобус летел, словно сказочный зверь, унося меня в волшебную землю.

Но увы – едва подъехали мы к Мейферу, нас подолгу стали задерживать, и не раз. Мне стало беспокойно. Когда же автобус достиг Шафтсбери-авеню, мне оставалось лишь три минуты, чтобы добраться до бюро.

Казалось странным, что, пусть свет солнца и сиял в сочувствии к моей женитьбе, уличное движение предпочитало мне препятствовать. Я ехал на верху автобуса, а здание мне очень наглядно описали, поэтому едва мы свернули на Кембридж-Сёркус, я тут же сумел его узнать. Мы поравнялись с местом моего назначения, но тут движение встало опять, и мне представилась идеальная возможность немедленно высадиться подле самого здания.

Чемодан стоял у моих ног, и я, нагнувшись за ним, заглянул в окна второго этажа – ибо то была одна из тех комнат, где мне вскоре предстояло стать мужем.

Я находился на одном уровне с искомыми окнами, и мне открылся ничем не заслоняемый вид в комнату второго этажа. От того места, на котором я сидел, до интерьера ее было не больше дюжины футов.

Помню, автобус наш сигналил во всю мочь, но уличный поток впереди не двигался. Рев сигнала долетал до меня, как во сне, ибо я весь потерялся в совершенно ином мире.

Рука моя стиснула ручку чемодана. В глаза мне, в рассудок мой вливался образ. Образ комнаты на втором этаже.

Я тут же понял, что меня ожидают именно здесь. Не могу сказать вам, почему, ибо в те первые мгновенья я не увидел ее.

С правой стороны сцены (а у меня возникло ощущение, что я в театре) стоял стол, заваленный цветами. За цветами сидел маленький регистратор в узкую полоску. В комнате находились еще четверо, и трое из них расхаживали взад и вперед. Четвертая – громадная бородатая дама – сидела на стуле у окна. Пока я глядел, один из мужчин подошел и заговорил с нею. У него была самая длинная шея на свете. Крахмальный воротничок его длиной был с прогулочную трость, а маленькая костлявая голова торчала на верхнем конце ее, будто птичий череп. Два других, беспрестанно расхаживавших, господина выглядели совсем иначе. Один был лыс. Лицо его и череп синели крайне причудливой татуировкою. У него были золотые зубы – и сверкали у него во рту огнем. Другой был хорошо одетым молодым человеком и сначала казался на вид достаточно обычным, покуда не подошел ближе к окну: тут-то я и увидел, что из его левого рукава вместо руки торчит раздвоенное козлиное копыто.

Теперь-то все вдруг и произошло. Должно быть, дверь в комнату открылась, ибо все головы сразу повернулись в одну сторону, а мгновенье спустя по комнате, как собачка, протрусило что-то в белом.

Но то была не собачка. На бегу оно держалось вертикально. Поначалу я решил, что это механическая кукла – до того невысоко от пола оно было. Лица мне разглядеть не удалось, но я поразился долгому атласному шлейфу, тянувшемуся сзади по ковру.

Достигши заваленного цветами стола, оно остановилось, последовало сколько-то улыбок и расшаркиваний, а затем человек с длиннейшею на свете шеею установил перед столом высокий табурет и при содействии молодого человека с козлиного ногой поднял это белое так, чтобы оно стояло на табурете. Длинным атласным платьем табурет тщательно задрапировали, чтобы оно со всех сторон достигало пола. Теперь казалось, что перед гражданским алтарем стоит высокая статная женщина.

И по-прежнему лица ее я не видел, хотя уже знал, каким окажется оно. Меня всего затопило тошнотой, и я снова опустился на сиденье и спрятал лицо в ладонях.

Не помню, когда автобус тронулся вновь. Знаю только, что он все ехал, ехал и ехал, а потом мне сообщили, что мы на конечной станции. Там ничего не оставалось делать – только сесть на обратный автобус под тем же номером и совершить путешествие назад. К тому времени странное облегченье уже начало притуплять остроту моей разочарованности. То, что автобус доставит меня к дверям, за которыми я родился, наделяло меня толикой приятной тоски по дому. Но тем сильнее был во мне и страх. Я молился, чтобы не возникло никакой причины, по какой автобус задержался бы на Кембридж-Сёркус.

На сей раз я сел в нижнем салоне, ибо у меня не было ни малейшего желания оказаться на уровне глаз с тем, от кого я сбежал. У меня не было ощущения, что я причинил ей зло, однако все равно она оказалась предана.