Мерлин Маркелл – В ожидании рассвета (страница 75)
А что, если она всё-таки права, и всё это время надо было не разрушать, а созидать? Если Нинур взаправду была достойна не позорного столба, а места по правую руку от нового правителя, направляя его буйную силу в правильное русло; и пусть бесовицу вела корысть, она всё равно послужила бы на пользу всему миру, который Тьма опромётчиво приговорила к уничтожению, а он сам без тени колебания согласился быть палачом?
Фарлайт преисполнился жалости. Не к Нинур, а к самому себе, истерзанному ответственностью.
Попробовала бы Нинур нести такое бремя! Сама-то отказалась от предложенной силы. Конечно, легко критиковать, коли не держала в руках ничего серьёзней ночного горшка!
…Нет, нельзя об этом всём думать. Меньше думать, больше делать. Все достойны мучительной смерти от пламени — люди, право имеющие, демоны, сама Тьма. Это
Пламя искупит, освободит, очистит.
Демон взмахнул рукой и лава поднялась, быстро переполнив жерло и покатившись вниз. Фарлайт побежал вниз по склону, полный мстительного предвкушения. Когда жар начал лизать ему пятки, он распахнул крылья и отправился в бреющий полёт. Огонь катил свои волны уже не только позади, а внизу и перед ним, но бьющиеся внизу марионетки ничего не замечали. Лишь только когда пламя поглотило ближайших к него демонов и кшатри, и их душераздирающие крики заставили собратьев по оружию оглянуться в сторону Эзру — войска обратились в бегство. Все боялись принять смерть от меча, но были к ней готовы. К смерти от огня же не был готов никто.
— Никто никуда не пойдёт, — промурлыкал Фарлайт, заставляя лавовые волны бежать быстрее. — Куда вы? Это же не просто огонь, это символ вашей свободы от оков Тьмы… уж мне-то лучше знать…
Души сожжённых поднимались перед ним из пламени, фраок хватал их и тут же поглощал; уже не ртом, как раньше, а всем телом.
Богатые энергией призраки демонов и право имеющих быстро перенасытили его, но Фарлайт не останавливался и хватал всё новые и новые жертвы. Сознание начало ускользать от него…
ЧАСТЬ IV
РАССВЕТ
Прекрасное женское лицо, обрамлённое волнистыми волосами. Миллион мерцалок отражался в её глазах — то, что через многие годы смертные с Земли назовут Млечным Путём. Нежные, тонкие руки…
Фарлайт потянулся было к ней; но вдруг вспомнил — это же душа Тьмы, его враг! И швырнул в её божественный лик сгустком своего презрения.
— Что ты делаешь? — удивилась душа мира.
— Хочу показать тебе твоё место.
— Почему?
— Потому что ты избрала меня, а потом отвергла. И в том не было ни капли справедливости и смысла.
— Я никогда не отвергала тебя. И не выделяла среди других. Я вас одинаково ненавижу, дети! И одинаково лелею.
— А как же та самоубийственная миссия? «Ты должен убить судей, я выбрала тебя»…
— Я не давала тебе никаких миссий.
Тут Фарлайт совершенно вспылил. Даже Нинур, прижатая к стенке, и то смогла выдавить из себя правду. Но душа мира… она же самое чистое, самое святое, что только может быть, как только поворачивается её бесплотный язык лгать ему в лицо?!
Фарлайт схватил тот дикий страх, всепоглощающую боль и бессильную ярость, что испытали перед смертью от меча и от огня тысячи воинов, что окружали сейчас его физическое тело, и плеснул ею Тьме в лицо. И если гнев и злоба прошли сквозь неё, то внушающие ужас языки пламени, многократно запечатлевшиеся в предсмертных воспоминаниях, обожгли её; и взгляд Тьмы резко посуровел.
— Я уничтожу тебя, — сказала она.
— Я могу сказать тебе то же самое, — ответил Фарлайт и собрал уже не только те души, что были поблизости, но и вообще всё, что когда-либо потерялось в Нигде; были там и остатки душ Норшала, Гардакара, Раутура — самые мощные, мстительные, разрушительные, — и поглотил и их.
Женщина, которой поначалу предстала перед Фарлайтом Тьма, отвернулась от него, и он увидел другую её сторону. Огромный — как ему в тот момент показалось, размером со Вселенную — дракон ринулся на него, распахнув свою пасть, и из глотки его тянуло вечным кошмаром.
От ужаса Фарлайт очнулся. Его конечности и кончики крыльев уже погрузились в лаву; демон спешно открыл под собой портал, как незадолго до этого под Польримиком, и провалился на Землю, ведь ему некогда было думать — как и куда отправиться, он лишь повторил предыдущее заклинание.
Он падал вниз, но неуклюжие взмахи крылами не помогали ему взять высоту. Тогда Фарлайт обернулся и понял, что за обуглившиеся ноги, которые он перестал чувствовать от болевого шока, его держит чёрный, как провал в пространстве, дракон. Его собственное сознание протащило сюда это чудовище из пустоты, когда монстр коснулся Фарлайта.
Они рухнули в воду, там хватка дракона ослабла, и Фарлайт взмыл в небо с той прытью, которой не помнил со дня превращения во фраока. Светило было скрыто за облаками, окрашивая полотнище над головой в закатно-лиловый оттенок; раньше демон даже не знал такого цвета…
Но не успел он подумать об этом, как дракон вновь настиг его, он поднялся прямо перед Фарлайтом, выпустив из ноздрей зловонный дым, будто насмехаясь. Тогда Фарлайт схватил дракона за шею и сжал изо всех сил. В его обгоревших пальцах больше не было жизни, но было много энергии, той самой, что он умудрился присвоить — видимо, её бывшие хозяева сами позволили Фарлайту забрать то, что от них осталось, дабы не мучиться в пустоте; этой энергии хватило бы на то, чтобы создать небольшой мир… И когда дракон раззявил пасть, то Фарлайт заткнул и её — этой энергией, уплотнившейся и готовой уничтожить всё и вся. А Тьма на Земле была теперь всего лишь гостем в плотном обличьи, дракон забился, лишённый возможности спастись…
И издох.
Обессиленный Фарлайт опустился на берег. Вдалеке стояли люди, полные благоговения.
— Это мар'дук[1], — говорили и думали они, — и он победил чёрного дракона…
— Я не сын неба. Я смерть и война… — прохрипел демон, но люди не могли слышать его тихие слова так, как он слышал их мысли.
Тяжёлая туча вдруг обнажила край Солнца, тут же алым заревом разлившего свои краски по холмам и лесам на горизонте. Фарлайт заставил себя подняться на ноги. Лучи земного светила коснулись его, Фарлайт зажмурился, отвернул лицо — и почувствовал яростный жар. Собранные им души загорелись — прямо внутри него. Демон понял, что сгорает изнутри. Вот огонь вырвался уже за пределы его тела, оно превратилось в живой факел.
…и я пламя, — таковы были его последние слова.
Мало было убить душу, оставалось разобраться с плотью.
Объятый пламенем Фарлайт вернулся в чёрный мир, будучи уже не телом, а неразвоплотившимся призраком. Вулкан, который демон пробудил, почти потух; и полный сожаления Фарлайт понял, что залить весь мир лавой ему не удастся. Тогда он неторопливо поднялся на гору, а затем — на небосвод, чтобы обрушиться оттуда огненным дождём. Но чем дольше он возносился, тем больше сглаживалось из его сознания это желание — как терялось и само сознание. Миллионы разгоревшихся душ распирали его, расширяли, и Фарлайт становился огромным ярким шаром, который, казалось, никогда не мог остыть — ведь он постоянно поглощал потерянные души.
Тьма впервые встретила рассвет.
Ирмитзинэ смотрела на новообретённое светило со своего балкона-цветника и растерянно улыбалась — что было для неё совершенно непривычно. Вскоре на балкон поднялся и Нельжиа с двумя кубками в руках.
— Всё? — спросил он. Смортка кивнула, и Нельжиа протянул Ирмитзинэ кубок. Та принюхалась к полупрозрачной жидкости, и тридан рассмеялся.
— Тут нет того супер-яда, можешь не беспокоиться!
— Я знаю. Проверяю, не алкоголь ли. Плотное тело слабо.
Тридан вздохнул и попытался забрать у Ирмитзинэ питьё, но та шутливо увернулась. Нельжиа поставил свой кубок на перила и тоже поднял свой взор к огненной луне.
— Все вампиры теперь, должно быть, ослабеют, — сказала смортка.
— Почему?
— Они черпали силу, сливаясь с Тьмой через поглощение энергии. Теперь им не с кем сливаться.
— Странные у тебя мысли. Нет, чтобы думать о победе… Я до последнего не верил, что всё так удачно сойдётся.
— Я же говорила, что получится. И дело не в удаче, а тонком расчёте.
— С тремя братцами и сестрой не вышло.
— Да они так… опытные образцы. Я с самого начала знала, что ферзём должен быть какой-нибудь маг.
— Что ж, тогда я нас поздравляю! Сыграли пьесу, как по нотам.
Они подняли кубки и залпом выпили перебродивший сок. Ирмитзинэ сморщилась, а Нельжиа, кажется, почти ничего не почувствовал.
Фарлайт услышал это и встревожился. Он, который теперь видел и слышал всю Тьму, ускользающим «Я» прикоснулся к мыслям Ирмитзинэ, погрузившейся в воспоминания.
…Вот Ирмитзинэ где-то в своих подземных лабораториях, и в зеркальной поверхности одного из множества шисменяльных шкафов видно её отражение, которое в то время было даже не её, а его — судьи по имени Энки.
Поодаль сидит его секретарь — то ли триданша, то ли волшебница, она что-то строчит самопиской, склонившись над столом, и её волосы касаются бумаги. Это Нинур, только десятки воплощений назад, и зовут её здесь по-другому.
Энки смотрит на Нинур с нежностью, его сердце, сухое как мировая пустыня, расцветает, и судья рад, ведь с каждым днём его чувство становится сильнее, и он верит, что со дня на день поймёт, что же такое эта «настоящая любовь».