Мерлин Маркелл – Творец (страница 15)
Я посокрушался немножко, а потом думаю, впереди у меня рай на облаке рядом с Богом, так что всё будет хорошо. И тут в моей нематериальной голове раздаётся Голос:
— Да как же вы меня достали! Нету Рая, нету. Это сказка такая, чтобы вы там, на Земле, послушно себя вели. Как программе выбраться из компьютера и усесться рядом с программистом? Это из области фантастики, сечёшь?
— Ну я так и думал, — сказал чутка прифигевший я. — O’кей, я согласен и на Нирвану.
— Нирваны тоже не существует, — прогремел Бог.
— Может, есть какая-нибудь Корзина Вечности для удалённых программ?
— Нет ничего, сейчас душа твоя побродит немного и растворится насовсем.
— Может реинкарнация? — спросил я, уже ни на что не надеясь.
— Как же тебя реинкарнировать? — Бога, по всей видимости, этот разговор начинал веселить. — Ты почти не ешь, почти не спишь, и самое главное — тебе нравится работать. Ты просветлённый, а таких не реинкарнируют. Эта гейм для тебя овер, ты её прошёл, поздравляю.
— Я же ничего не успел попробовать в этой жизни, — захныкала моя несчастная душа.
— Вообще-то, всё. Из того, что было тебе доступно и в разумных рамках. Не считая гламурных пати и холодца.
При упоминании о таких ужасных вещах я содрогнулся всей своей эфемерностью. А потом начал посылать невидимому Богу флюиды отчаяния, затопляя комнату невидимыми слезами. Далее уместно слышался бы звук прихлёбываемого чая, но его не последовало, потому что боги пьют только амброзию.
— Ну ладно, — сказал Бог. — Ты слишком занятная сущность, чтобы тебя так просто на удаление. Давай я дам тебе второй шанс… и даже поспособствую исполнению одного твоего заветного желания, а потом посмотрю, что из всего этого получится. Ну ты жизнь-то не прожигай впустую, а то мне будет скучно на тебя смотреть. Вопросы есть?
— Конечно! — воскликнул счастливый я. — Ты — Бог айтишников или общий?
— Вали уже, — мрачно отозвался Голос, и моя душа послушно свалилась обратно в тело.
Октеракт
Эффект бабочки
Вы можете идти вперёд… Кто-то — назад. Я вижу восемь путей. Видит ли кто-то ещё больше? Каждая точка, как центр восьмиконечной звезды, как точка паузы на линейке видео-проигрывателя, созданного безумцем. Куда вы пойдёте? Седьмой канал, пожалуйста. Оттуда — ещё семь путей вперёд, и один назад. Захочу ли я вернуться назад?
Тысяча двадцать четыре канала. Все мне не пережить. Десять переходов — уже грань. Одна радость — знать, что точек в четыре раза меньше, чем каналов.
Зачатие — точка отсчёта. Я мог статься мальчиком, девочкой, близнецами-мальчиками, близнецами-девочками, разнополыми близнецами, гермафродитом, выкидышем или вообще не быть зачат. Тройняшки? Нет, слишком круто.
Знакомьтесь — Хелен и Пит, мои предки. Так их зовут соседи (и, почему-то, так хочу их звать я). Они иммигранты. Настоящие имена — Елена и Пётр, но этих имён я никогда не слышу, потому что сами друг друга они называют не иначе как «дура набитая» и «сволочь, всю жизнь мне испортил». Хелен-Елена всегда первая. Первая бежит на мой плач, первая утирает сопли и меняет пелёнку. Питер-Пётр редко тут появляется. И лучше, если б пореже. Является, дышит на меня перегаром. Трясёт под потолком, будто я пыльная подушка, а не младенец. Наиграется — бросит в люльку. Отправляется лапать Хелен. Хелен бьёт его, чем попадётся под руку, приложит крепко — и идёт успокаивать кричащего меня, ударит слабо — и Пит тащит её в кровать. Мой первый алгоритм, моя первая развилка… точнее развилка Хелен, свидетелем которой я стал.
Сценарий был прост и начинался он с вопроса: «Достаточно ли силён удар Хелен?» Видимо, в один из таких дней, когда её удар был не в яблочко, Пит дал жизнь такому мутанту, как я. Хотя ненавижу я его не за это.
— А-ха-ха, высоко полетел, космонавт! Любишь батькин космодром?
Слёзы и плач.
— Дурак, ты его расшибёшь!
— Я из него воспитаю мужчину, ничего бояться не будет! Хнумрик сопливый!
Но всё же, моё сопливое тело невредимым возвращается в колыбель.
А если… если бы я был девочкой?
Пит и не смотрит на меня. Я ревущий комок, на который никто не обращает внимания. Реву громче. Громче! Ещё громче!!!
— Если она не прекратит орать, я её придушу! Крикливая, вся в тебя!
Хелен пытается возразить, но Пит затыкает её.
— И тебя придушу, да! Рука не дрогнет, я те не трус какой-нибудь!
Впрочем, без «космодромов» мне живётся поспокойнее. Я согласна почувствовать себя предметом обстановки, пусть только он не трогает меня.
— Ты мне родишь пацана вообще или нет, корова тупая? — с любовью и радушием встречает Пит жену из роддома. У той в руках розовый кулёк.
— Кого сделал, того и получи, — ворчит Хелен и суёт кулёк мне в руки. Тот пахнет молоком и младенцем. Вообще, логично, что младенец будет младенцем пахнуть. Просто у них свой запах, ни на что непохожий. Хотя… он похож на запах молока.
Я автоматически начинаю укачивать кулёк на руках, подавляя желание немного развернуть его и посмотреть на мордашку сестрёнки.
— Анька, не стой столбом! Отнеси Люську в кроватку.
Люська, значит. Люси. Что ж, добро пожаловать в эту шизанутую семейку, Люси. Тебе капец как не повезло.
Заботливо извлекаю сестрёнку из одеяльца, оставляя её в одной пелёнке. Укладываю её в маленькую кроватку. Люси мирно сопит. Сначала я глажу по голове её, а потом Роз — другую мою сестру. Роз младше меня всего на год. Но даже новорождённая Люси и то будет сообразительнее, чем Роз. Средняя сестрица, ну, она совсем того. Когда говорят про таких, как она, крутят пальцем у виска с усмешкой. Любят люди позлорадствовать. Я, например, никогда не кручу пальцем, если говорю про Роз.
Пока глажу Роз, замечаю, что на её губах выступает слюна. Что ещё делать остаётся, беру платочек и вытираю ей губы. Роз глупо улыбается мне и снова пускает пузыри.
— Перестань, вот надо оно тебе — мне лишнюю работу делать, — сетую я. А как о стенку горох. Хорошо хоть, за волосы сегодня не хватает. Её пальцы фиг разожмёшь — пришлось один раз тянуться за ножницами. Вообще, я недоглядела — нельзя ножницы оставлять неподалёку от Роз, но в тот день я поблагодарила свою рассеянность, хоть и осталась без пышной пряди. Потом пришлось вообще все волосы состричь короче, я даже обиделась на сестру и обозвала её сгоряча прямо как отец — «главной дурой». Роз совсем не обиделась, и мне стало стыдно.
Из размышлений меня вывели звон и крик.
Прибегаю — Хелен стоит, одной рукой себе рот зажимает, другая рука висит, как у куклы, и что-то блестящее сжимает.
— Выйди, Анна! Выйди сейчас же! — кричит Хелен, убрав руку ото рта. Я испуганно запираю дверь, но не спешу убегать к сёстрам. Не из любопытства так себя веду, а от страха ноги отнялись.
— Я тебе говорила, не лезь, — сказала она кому-то, всхлипывая за дверью. Тут я не выдержала и убежала.
Мы с сёстрами попали в приют. Хелен посадили за преднамеренное. Сказали, она специально убила Пита только после того, как наделала кучу детей, будто надеялась, что её пожалеют и оправдают. Но я-то знала, что хоть Пит был того достоин, мама наша не хотела его смерти.
Люси, может быть, ещё удочерят. А на меня потенциальные родители и не смотрели. Приходили в приют, как в зоомагазин, и выбирали самого смазливого питомца. Нескладная долговязая я не удостаивалась больше, чем одного взгляда.
Роз должны были отвезти в другой дом, но не успели. Я всё ждала, когда она попадёт к специальным сиделкам, которые знают, как ей будет лучше. А пока я ждала, коляска Роз стояла в общей спальне. Знала бы я, что с ней такое случится, не оставляла бы ни на минуту одну, и в туалет с собой возила бы!
Но в этот день я отправилась в туалет без неё, как же иначе. Возвращаюсь, а все столпились у лестницы и глазеют. Расталкиваю всех, гляжу — внизу Роз моя лежит. Этим придуркам взбрело, будто её коляска — машина гоночная, не меньше.
Нет! Другой путь!
Я не оставила Роз одну в тот день.
Я протолкнула её коляску в туалет под всеобщее хихиканье. Пусть смеются, зато сестрица под моим присмотром. Глаза на меня пучит и мычит, пока я свои дела делаю. Вот ведь ни одного слова же не знает, болезная!
Друзей у меня не появилось, наверное, как раз потому, что я всё время возилась с ней. Мама позаботилась бы о ней гораздо лучше…
…Почему?
Почему мне раньше в голову не приходило?!
— Выйди, Анна! Выйди сейчас же! — снова, как и в тот день, слышу я крик Хелен.
Я подбегаю к ней и выхватываю остатки бутылки. Она настолько шокирована, что не сопротивляется и даже не задумывается. Вытираю горлышко бутылки об полотенце, убирая отпечатки матери, и ухватываюсь за бутылку сама, покрепче.
В таком состоянии нас и застаёт полиция, вызванная соседями. Хелен признаётся, что это она вдарила Питу по его нерадивой башке, но улика указывает на меня. Да кому в голову придёт, что ребёнок сотрёт одни отпечатки, чтобы оставить свои?
— Мы понимаем ваш шок, но не пытайтесь лжесвидетельствовать, мэм. Не пытайтесь спасти дочь.
Когда расспрашивают меня, я говорю им, что отец начал кричать на маму, потом захотел её ударить, а я ударила его сама… стояла на кровати…
Десять лет минуло, а из лечебницы меня так и не выпускают. Профессор чует, что со мной что-то не так, хоть и не может понять, что.