Мерлин Маркелл – Лимб (страница 14)
Я толкнул ногой кресло, в котором он сидел. А ведь мог бы и под чашечку, как Хлоя!
— Уже прямо как у себя дома, — заметил Доктор. — Помните первый свой визит? Пришли, тряслись, чуть ли не заикались…
— Понял, с кем имею дело, вот и всё.
— Ну и с кем же?
— А не скажу!
— Сам прочитаю в ваших мыслях.
— Вот и читайте.
Увидев Доктора впервые, я решил, что это какое-то древнее божество вроде Кали. Но если даже Кали была отголоском моих воспоминаний, то статичный и независящий от моего воображения Доктор являлся кем-то попроще. Мелкая чистилищная сошка, которой невообразимо одиноко. Как это существо точно называлось в мировой культуре, я не знал. Демон, бес, какая разница? Ярлык не имеет значения.
— В вашем языке и правда нет такого слова, — отозвался Доктор со смешком. — Демоном меня не оскорбляйте. Если дословно, я «тот, кто создаёт плотное».
— Демиург? — ткнул я пальцем в небо, не совсем хорошо помня значение слова.
— Если бы! Мастер, ремесленник… и да, творец. Но творец плотного, а не бесплотного.
— Душа разве плотная?
— В этом измерении да.
— А кто вас создал?
— Расскажу в обмен на часть Истории, — хитро сощурился Доктор.
Вы, значит, коллега того человека. Он тоже был творец плотного, то бишь скульптор. А какой смысл в скульптурах, если их не видит публика? Они ж для людей делаются!
Я устроил выставку. Вход был платный и, барабанная дробь, никто не пришёл, кроме одной раздражающей девки.
Я понимал глубину фиаско ещё за неделю до нашего дебюта… Потому что я видел его уродливые статуи, от вида которых хотелось убежать к себе в комнату и спрятать голову под подушкой.
Одна из статуй была на флаере и на рекламке в Фэ Бэ. Я б сам на такую выставку не пошёл, что уж говорить о других. Вы знаете, раньше для меня это была как линейка, на которой он болтался меж двумя полюсами — гений и безумец. Теперь линейка превратилась в треугольник — иногда, будучи на третьей точке, я подумывал: а что, если он в принципе никакой не скульптор, и лепит как умеет?
Ведь если я сам, никогда не держа глину в руках, вдруг взялся творить, у меня вышло бы примерно то же самое… Но всё равно не такое мерзкое и дисгармоничное.
Я б не поставил статую на рекламную фотку, но не хотел обманывать народ. Пусть знают, куда идут. Не хотел, чтобы люди шли на мероприятие вслепую, а потом плевались.
Представьте полутёмный зал — десять на десять, наверное — и в нём только эти кривые силуэты, да мы с ним. Я позвонил — сколько билетов продано? Ни одного.
Я посмотрел на него, на человека, которым я дорожил, несмотря ни на что… Ему было без разницы, что о нём думают. Мой протеже мог позволить себе презрительную мину, и, как я думал, он никогда не «играл».
— Не расстраивайся, дорогой, — сказал я, испуская лучи радушия и пытаясь погладить его по голове — хотя он уворачивался, — скоро гости подтянутся.
Кажется, я ещё тогда глупо хихикнул. Вообще, когда дело касалось этого человека, я резко тупел.
Он равнодушно взглянул на меня и отошёл в другой конец комнаты. Я же выбежал в коридор и начал обзванивать всех подряд из телефонных контактов, суля бесплатный вход на выставку. Я боялся, что столкнувшись с безразличием, скульптор перестанет творить. Конечно, как я уже говорил, он был выше чужого мнения… но я решил перестраховаться.
Вскоре пришли мои «контакты», с загоревшей кожей и белоснежными улыбками. Всем им было не место среди этих статуй; но ни один из посетителей не подал виду. Они восхищённо цокали языком и нахваливали это, цитирую, «удивительное слияние примитивизма, сюрреализма и модерна». Под хвостом у которой из статуй они отыскали модерн, я не знаю.
А мне приходилось ужом виться среди тех, кто соизволил откликнуться на мой отчаянный зов — одного приобнять, другую чмокнуть в щёчку, третьей сделать комплимент насчёт туфель, хотя в темноте я даже не видел, какого они цвета… И с каждым словом я чувствовал, как вбиваю гвозди в крышку гроба так пока и не сложившейся с тем человеком дружбы. Он видел, как я лебежу перед такими же лицемерами, и разочаровывался во мне…
Хотя, кого я обманываю. Он не мог во мне разочароваться, ведь и до того обо мне был не лучшего мнения.
— Вы никогда не называете его по имени, — отметил Доктор, когда я призадумался, что же рассказать дальше. Какой же он был прекрасный слушатель!
— И не назову.
— Боитесь, что явится?
— Скорее, слишком его ненавижу.
— От любви до ненависти…
— Да какая любовь?! Помешательство с первого взгляда — на его личности. Я увидел в нём искру, которую искал, и всё, вспышка! взрыв! я больше не могу думать!
Я замахал руками, чтобы Доктор смог осилить умом масштаб взрыва, о котором я рассказывал.
— Причём дело-то не в самой искре, — продолжал я, — она все лишь послужила отправной точкой. Он чем-то цеплял людей… Посмотрите на толпу сектантов на соседней улице — вот величайшее доказательство! Хотя далеко не всех цеплял, надо сказать.
— Так это…
— Да, этот бедный и несчастный оборванец, эта змея, которую я пригрел на груди, этот криворукий лепильщик уродцев — и есть их лидер. Только он стал им через несколько лет, но это неважно. Уже тогда он знал, что использует меня для
Забурлила, закипела вода в мешке. Доктор подбежал к нему, спешно ощупал кончиками пальцев, проткнул кожу трубкой насоса и начал откачивать воду в запасное ведро.
— Слишком много эмоций, — пояснил он. — Они не привыкли такое слушать.
Потом Доктор наполнил мешок холодной водой из жёлтого ведра и аккуратно его зашил. Когда тот был пуст, я успел заметить, что внутри сформировалась какая-то рыбина эмбриона.
— Так кто вас создал? — напомнил я Доктору его обязательство.
— Мать с отцом, — отозвался тот, сдерживая ухмылку.
— А подробнее?
— Ответ достаточен. Меня создали двое — и больше мне ничего сказать.
— Я рассказывал историю несколько минут, а вы мне в награду — два слова? Торговать с вами невыгодно.
— Выгодно, когда больше не с кем.
Ну что поделать! Я опять взял в руки первую попавшуюся живую матку.
— Шантаж? — поинтересовался Доктор.
— Да.
— Повторяетесь.
— Ну и что? — я замахнулся на мешок, мол, сейчас проткну его пальцем. — Говорите, кто были ваши родители.
— Полотенце и телепатка, — ответил мне собеседник и рассмеялся.
— Что? Это какая-то игра слов? — опешил я. — Какое полотенце?
— Обычное, махровое.
Я пожалел, что потратил часть своей истории в обмен на этот бред. Нужно расходовать свои байки рациональнее; их запас ведь не бесконечен. Когда мои рассказы закончатся, найдёт ли Доктор себе нового балабола?
Я решил поторговаться.
— В прошлый раз я просил отправить меня к Иисусу, а вы не выполнили свою часть сделки! Так что извольте отработать.
Доктор развёл руками.
— Проблема на вашей стороне. Насколько я понимаю, вы будете всякий раз возвращаться к той девушке, пока… хм… Что-то должно произойти, чтобы ваш узел развязался.
— Да очевидно, я должен не дать ей умереть, — махнул я рукой. — Одно меня только волнует, почему у нас здесь проходят дни, а в той ванной время не двигается?
— Это у нас здесь время «не двигается». Мы ведь сами стоим на месте. А что есть время? Лишь измерение, как длина или температура.
— Раз всё так просто, значит, вы сможете отправить меня на несколько минут раньше, чтобы я не дал ей себя порезать? «Мы сами стоим на месте» — так почему б не сдвинуться?
— Нет, я же говорю — узел!