Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 77)

В его голосе звучало благоговение. Легенда, величайший ирландский воздушный гимнаст, «Летающий Демон», впервые выполнивший тройное сальто. Но тон Клео был смешливый и прозаичный.

— Да. Он научил меня летать.

— Я думала, Люсия научила тебя летать, — ревниво заметила Лисс.

— Нет, дорогая, хотя именно она надоумила меня учиться. Я выросла в Техасе и в детстве ни разу не видела цирка. Моя мать была баптисткой старой закалки.

Считала, что всякая женщина, выставляющая в цирке ноги напоказ, должна прямо с манежа отправиться в геенну огненную. А папочка был управляющим у старого Лючиано Старра… Везунчика, как его называли. Когда мне было шестнадцать, я сходила на представление и влюбилась в цирк.

— Вы бы ее видели, — вставил Лионель. — Такая крошка… с половину тебя, Элисса… бегает по стоянке, все пробует, и все у нее получается. Прирожденная воздушная гимнастка. Канаты, воздушный балет, балансирование на трапеции, даже тот старый номер «железная челюсть».

Клео кивнула.

— И когда цирк первого мая отправился на гастроли, я поехала с ними. Мама была уверена, что не миновать мне адского котла, но мне уже исполнилось шестнадцать, и папа разрешил, так что так оно все и вышло. Ма не смирилась по-настоящему, но как-то раз я показала ей вагон, где спали девушки — по трое на полке, и что мы можем покидать стоянку только под роспись даже с собственными отцами. И она хотя бы отказалась от мысли, что цирк — это передвижной бордель. Так или иначе, вместо того чтобы ходить в медицинское училище, я путешествовала со Старром и делала буквально все: воздушный балет, канаты… Твой брат Джо, Анжело, тоже таким был. Выходил с акробатами, ездил без седла, даже с клоунами прыгал, если надо было. Умел всего понемногу.

— Жена Джонни, Стелла, тоже такая, — сказал Анжело. — Все делала, во всем хороша.

— Я не знала, что ты женат, Джонни. Почему она не с тобой?

Джонни кашлянул.

— Ей нездоровится. У нее был… эээ… выкидыш осенью. Но она в самом деле умеет практически все. Акробатика, одинарная трапеция, двойная трапеция, жонглирование Рисли, полеты… У Фререс и Страттона она могла заменить почти любого.

— Хотела бы я с ней познакомиться, — заметила Клео.

— Ну, если все сложится, она будет путешествовать с нами, — ответил Джонни. — Она летает лучше Лисс.

— Джон, слушай, — резко начал Анжело.

Повисла напряженная тишина, и Лисс поспешно напомнила:

— Клео, ты хотела рассказать о Барни Паррише.

— Ах да. Ну, ближе к концу сезона Люсия пришла посмотреть на меня на генеральной репетиции. Вы же помните, она была звездой у Летающих Сантелли, а я — девчонкой, выступающей свой первый сезон. Она ездила в отдельном вагоне с отдельной гримерной, а я ютилась на верхней полке и переодевалась в шатре с двумя сотнями других девушек. Когда она ко мне подошла, я чуть язык не проглотила. Она спросила, не думала ли я учиться летать. Сказала, у меня подходящая фигура…

— То есть, — фыркнул Лионель, — полное отсутствие таковой.

— Верно, — удрученно согласилась Клео. — Но в те времена плоскогрудые были в моде. В общем, Люсия объяснила, что собирается в Калифорнию на зиму, и что там будет Барни Парриш. Обещала поговорить с ним насчет меня и поговорила.

Ту зиму я провела с Барни и его женой, Эйлен Лидс. Она лет через пять разбилась на манеже, а тогда была знаменитой.

— Каким был Барни Парриш? — робко спросил Томми.

У него все еще в голове не укладывалось, что эта дружелюбная разговорчивая женщина — величайшая звезда Летающих Фортунати. И снимок ее — вместе с мужем и братом — висел на стене его спальни много лет. Неужели и Барни Парриш, легенда Большого Шоу… Томми затруднялся выразить эту мысль… ну, тоже обычный человек, с которым можно быть знакомым и запросто общаться?

— Барни? Ох, он просто лапочка, — уверенно сказала Клео. — Ирландец… Ты понятия не имеешь, какой у него акцент. А я тогда говорила с техасским выговором, и иногда мы едва друг друга понимали. Он и Эйлин обращались со мной, как с собственной дочкой. Эйлин тайком подсовывала мне шоколадки, приговаривая, что бедному ребенку — то есть, мне — нужны силы. А Барни их у меня отбирал, утверждая, что не хочет, чтобы я растолстела. А потом возвращал с условием, что я с ним поделюсь и не расскажу Эйлин, потому что она в свою очередь тоже не хотела, чтобы он нарушал диету. Как-то он сказал, — глаза Клео затуманились, — чтобы стать воздушным гимнастом, надо держать в уме только одну вещь — философское отношение к возможности сломать себе шею.

Томми припомнил, что и Марио говорил что-то похожее. Где же Марио? Томми поерзал на стуле. В другое время разговоры о мире Большого Шоу, о его легендарных артистах захватили бы его целиком. Но сейчас он просто не мог спокойно ими наслаждаться.

— Еще печенья, Томми? Лисс?

— Нет, спасибо, — он вспомнил правила приличия, — но оно замечательное. Вы сами пекли?

— Господи, нет! — рассмеялась Клео. — У меня даже вода подгорает. Деловые женщины не готовят.

Томми смешался, вспоминая, как гордилась своим ведением хозяйства Бесс Зейн, как отлично она жарила и пекла. Хотя она больше не выступала. Почему нет?

— Клео, а где Барни сейчас? — поинтересовался Анжело.

Живое лицо Клео вдруг погасло и побледнело. На секунду она стала выглядеть на свой возраст.

— Я не знаю, — грустно ответила она. — Никто не знает. Видит Бог, мы перепробовали все. Я до сих пор считаю, что он связался бы со мной, если бы был жив. Я была ему как сестра. Он был моим посажённым отцом на свадьбе. Когда я сломала руку и не могла спать, сидел со мной всю ночь и читал мне ирландские сказки. Но потом он упал, уехал на скорой… и просто исчез.

— Я думал, он умер, — в шоке выдохнул Томми.

Ему и в голову не приходило, что великий ирландский гимнаст, покалечившийся во времена его детства, все еще может быть жив.

— Нам было бы легче, знай мы это наверняка, — вздохнул Лионель. — Но он буквально испарился. Рэнди Старр обратился в агентство Пинкертона. Когда они сдались через год, Джим и я наняли частного детектива. Барни отследили до мексиканской границы, но там след пропал. Больше никто о нем ничего не слышал.

На них опустилась сумрачная тень призраков прошлого. Прославленный ирландский гимнаст, идол Марио, сломавший обе ноги при падении, растворился в забвении вместе с другими загубленными карьерами. Томми подумал о Люсии, которая своей грацией порой маскировала боль и неловкость, о Джо с его рано поседевшими волосами, который когда-то умел «всего понемногу». Он думал о собственном отце, о широком уродливом светлом шраме, пересекавшем глаз Тома Зейна, о кровавых лоскутах порванного костюма.

— Таков наш бизнес, — мрачно произнес Анжело. — Сейчас ты на вершине мира, а через минуту… куда все подевалось?

— Да ладно, развели траур! — вздрогнул Джонни. — Ни к чему такие разговоры! Можно мне еще кофе, Клео?

Пока она возилась с кофейником, в трейлер вошли Папаша Тони, Марио и Джим

Фортунати. Клео засуетилась с добавкой кофе, бутербродов и выпечки, в трейлере стало тесно. Лисс и Клео умостились на одном стуле. Томми уступил свое место Папаше и уселся на пол рядом с Марио. Наступила тишина.

— Нет, Клео, спасибо, кофе больше не надо, — заговорил Папаша Тони. — Не буду мучить вас ожиданием, дети. Мы понравились Старру, но в этом сезоне он нас не берет.

Томми взглянул на Марио, но не увидел его лица за большой синей кружкой с кофе. Лисс выглядела разочарованной, однако не слишком удивленной. Джонни ударил кулаком о пол.

— Он сделал предложение, дядя Тони… — начал Джим.

— Нет, — перебил Марио, — я же просил…

Джим Фортунати жестом велел ему замолчать.

— Он предложил выпустить Марио на центральный манеж с Клео и Лионелем. И взять Тони агентом. Но других ловиторов он использовать не может. Девочка…

не хочу уязвить твои чувства, Лисс, но он так и сказал: «У меня с десяток таких же хороших и почти таких же симпатичных». Паренек… Томми?… выглядит многообещающим, но заключить с ним контракт мы сможем только через пять лет. Мы выступаем в крупных восточных штатах, а там очень строгие законы насчет несовершеннолетних в номере. Кое-кто из детей наряжается для парада-алле или ездит по манежу, но наша политика четкая — до двадцати одного года в воздухе делать нечего. Было бы ему хотя бы восемнадцать, подделали бы документы. Но шестнадцать — нет.

Тонио Сантелли горько усмехнулся.

— Нам с тобой трудно понять, да, Джим?

Фортунати ответил похожей усмешкой.

— Точно, дядя Тони. В восемь лет я был верхним в колонне, а в тринадцать пошел по канату.

— Как это, Джим? — спросил Джонни. — Лисс и Мэтт работали с Лу в манеже, когда Лисс еще и четырнадцати не стукнуло.

— Знаю. Но это было до войны. Года три назад мы угодили в переплет в Чикаго.

Девочка из номера с корд де воланом упала и сломала спину. Это был большой семейный номер… Гонсалво или Гонсалес… забыл.

— Гонсалес, — напомнила Клео. — Консуэло Гонсалес.

Лионель кивнул.

— Мужчин массово забирали в армию, и у нас было много мексиканцев, потому что местная комиссия могла призывать только граждан. Когда Консуэло упала, оказалось, что ей было около пятнадцати. Общество по охране труда несовершеннолетних разнюхало эту историю и устроило большую бучу, кто-то написал во все газеты… Короче, когда все улеглось, нам пришлось ужесточить правило насчет несовершеннолетних в воздушных номерах.