Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 70)

– Отдай мне ребенка! – закричала Эйлан. – Ты его не получишь! – Она попыталась вырвать запеленутый сверточек из рук деда, малыш проснулся и громко заплакал.

– Дуреха, отпусти его!

У Эйлан подкосились ноги, но она вцепилась в колени деда.

– Прошу тебя, умоляю, дедушка, не отбирай его… – всхлипывала она. – Не отнимай у меня сына!

– Это мой долг – и я исполню его, – сурово отрезал Арданос, дернул коленом и рывком высвободил полы своей мантии. Эйлан рухнула на пол – и друид с орущим младенцем на руках исчез за порогом.

Остались только солнечные блики – такие же невинно смешливые, как детская улыбка.

– Вот, значит, какую месть ты задумал, чудовище! – Кейлин с грохотом захлопнула за собою дверь и ворвалась в комнату. Охваченная яростью жрица даже не отметила про себя, что в римском городе архидруид живет в доме с дверью. По римским меркам, домик был маленьким и непритязательным; прямые, оштукатуренные стены и острые углы на бриттский взгляд казались холодными и неуютными.

Арданос, позабыв про трапезу, вскинул глаза на нежданную гостью – и открыл от изумления рот. Всю дорогу от Вернеметона Кейлин обдумывала, что ему скажет, – и теперь слова полились неостановимым потоком.

– Ты, гнусный старый злодей! Перед смертью Лианнон взяла с меня обещание помогать тебе. Но я тебе не рабыня и не палач!

Друид попытался было что-то сказать, но возмущенная Кейлин не давала ему и слова вставить.

– Как ты можешь так обращаться с Эйлан – с ребенком твоей родной дочери? Говорю тебе, я отказываюсь в этом участвовать: отдай ей сына, или… – Кейлин перевела дыхание. – Или я напрямую воззову к народу, и пусть нас рассудит Великая Богиня!

– Ты не посмеешь… – начал было Арданос.

– А вот увидишь! – неумолимо отрезала Кейлин. – Я полагаю, она тебе зачем-то нужна, иначе ты не оставил бы ее в живых, – уже более сдержанно произнесла жрица. – Так вот, знай: если Эйлан не вернут ее ребенка, она умрет.

– Дурости этой девчонки я нимало не удивляюсь, но вот от тебя я такого не ожидал, – буркнул архидруид, когда Кейлин наконец-то остановилась перевести дух. – Хватит преувеличивать. Женщины от такой ерунды не мрут.

– Ах, не мрут? У Эйлан вновь открылось кровотечение. Ты едва не потерял ее, старик, и что бы тогда сталось со всеми твоими замыслами? Или ты всерьез надеешься, что Диэда станет беспрекословно выполнять все твои веления?

– Во имя Великой Богини, чего ты от меня хочешь, женщина?

– Не смей даже упоминать о Богине; я слишком много раз имела возможность убедиться, что ты о Ней знаешь еще меньше, чем ничего! – сердито оборвала его Кейлин. – До сих пор я помогала тебе только ради Лианнон, которая – одним богам ведомо почему! – любила тебя и верила в твои замыслы. Но меня запугать тебе не удастся, в отличие от Лианнон, и угрожать мне без толку! Мне ведь терять нечего. Я охотно пойду к жрецам – пусть они нас рассудят! Вступать в сговор с римлянами и препятствовать Прорицаниям – дело непохвальное; во всяком случае, друидам это очень не понравится… – Кейлин ехидно усмехнулась. – Им ведь твоих «высших целей» не понять!

– Но ради чего ты так стараешься? Эйлан ведь тебе не родня! – Арданос глядел на жрицу во все глаза, как будто и в самом деле не понимал, что на нее нашло.

Кейлин вздохнула. Она любила Лианнон как родную мать и все отчетливее сознавала, что Эйлан для нее все равно что сестра или дочь, которой у нее никогда не было – и не будет, теперь, когда ее лунные крови прекратились. Но, сама будучи бесплодной, она понимала страстное желание Эйлан не разлучаться с сыном – хотя в юности Кейлин, вероятно, рассуждала бы иначе.

– Тебе достаточно знать, что остановить меня не удастся. Предлагаю тебе, Арданос, поверить мне на слово: ты потеряешь куда больше, чем я. Или ты думаешь, что жрецы твоего ордена не зададутся вопросом, а почему вообще ребенка оставили в живых? Ты обладаешь властью над Эйлан, пока она понимает, что ты в любой момент можешь отобрать у нее дитя; а надо мною – хвала всем богам! – у тебя никакой власти нет.

Арданос призадумался. В груди у Кейлин затеплилась надежда, что ей удалось-таки убедить старика. Но жрица тотчас же осознала, что немного покривила душой, утверждая, что у архидруида нет над нею власти. Угрожая Эйлан, Арданос угрожал и ей.

– Верни ей сына, Арданос. – Голос Кейлин смягчился: за столько лет, проведенных с Лианнон, жрица научилась проявлять уступчивость. – Даже если ребенок останется при Эйлан, они оба по-прежнему будут в твоей власти. По-твоему, держать в кулаке жрицу-Предсказательницу – это пустяк?

– Пожалуй, я и впрямь несколько поторопился… – наконец согласился Арданос. – Но я девчонке не солгал. Если она вздумает выставлять напоказ своего сына в Лесной обители, мы с тем же успехом можем объявить о ее позоре всему миру. Ну и как нам, по-твоему, поддерживать обман, если я позволю ей растить ребенка в Вернеметоне?

Плечи Кейлин устало поникли: жрица поняла, что победила.

– Я кое-что придумала…

День свадьбы выдался ясным и солнечным. Гай проснулся, когда в окно уже вовсю било весеннее солнце, и заморгал: в глаза ему сверкнула белоснежная тога, разложенная на спинке стула. В прошлом году ему приходилось надевать тогу на светские и дипломатические приемы, куда он сопровождал будущего тестя, и молодой человек попривык управляться с бесчисленными складками, однако ж по-прежнему ощущал себя в такой одежде неловко и скованно. Агрикола похвалялся, что научил сыновей бриттских вождей носить тогу, но Гай в этом сомневался. Его самого воспитывали как римлянина, но даже он чувствовал себя куда свободнее в униформе или в бриттской тунике и клетчатых штанах.

Молодой римлянин приподнялся на постели и в ужасе воззрился на тогу. Мацеллий, приехавший из Девы днем раньше, ночевал в одной комнате с сыном: он перевернулся с одного бока на другой и вопросительно изогнул бровь.

– Уж могли бы придумать для торжественных случаев одежду получше, – проворчал Гай, – или хотя бы более удобную.

– Тога – это больше, чем одежда, – сурово напомнил ему Мацеллий – Это символ. – Он сел и, к превеликому изумлению сына, который с утра обычно бывал не в ударе, принялся пространно излагать славную историю тоги.

Постепенно Гай начинал понимать. Даже здесь, на задворках империи – а может быть, здесь – особенно! – право носить белую тогу римского гражданина отличало хозяев мира от тех, кого они завоевали и покорили. Узкая пурпурная полоса на тунике Гая, свидетельствующая о принадлежности к сословию эквитов, – это знак отличия, завоеванного дорогой ценой. В глазах таких людей, как его отец, подобные символы очень важны. В сравнении с ними удобство одежды никакого значения не имеет.

И как бы Гаю ни хотелось вышвырнуть постылый кусок ткани в окно, тому, кто соединил свою судьбу с Римом, приходится много с чем смириться, в том числе и с тогой. По крайней мере, она из шерсти, так же, как и нижняя туника. Он не замерзнет на холодном апрельском ветру, даже если налетит дождь.

Тяжело вздыхая, молодой человек вверил себя заботам слуги-вольноотпущенника: тот помог ему вымыться и побрил его. Гай надел тунику и сандалии – и взялся за тогу, пытаясь сообразить, как этой штуковиной обмотаться. Отец наблюдал за ним с совершенно каменным лицом: Гай был уверен, что тот едва сдерживает смех. Наконец Мацеллий не выдержал и отобрал у сына тогу. Он умело и ловко уложил на нем белую шерстяную ткань складками так, чтобы они ниспадали с левого плеча, задрапировал полотно на спине, пропустил его под правой рукой, а конец аккуратно расправил на груди и перебросил через левое плечо в другую сторону, чтобы ткань изящными волнами обвивала руку.

– Ну вот, так-то лучше! – Мацеллий шагнул назад и снисходительно оглядел сына. – Перестань сутулиться – и с тебя можно будет хоть статую ваять.

– Да я себя изваянием и чувствую, – пробурчал Гай, боясь пошевелиться – как бы все это сложное сооружение не развалилось. На сей раз Мацеллий расхохотался в голос.

– Не переживай; жениху простительно волноваться. Ты почувствуешь себя куда лучше, когда все закончится.

– А ты – волновался? – вдруг спросил Гай. – Когда ты женился на моей матери, тебе было страшно?

Мацеллий замер; на мгновение глаза его затуманились от боли.

– Я себя не помнил от счастья в тот час, когда она стала моей, и каждый день нашей совместной жизни вплоть до ее смерти… – прошептал он.

«То же самое чувствовал и я, держа в объятиях Эйлан… – с горечью подумал Гай. – Но я сам согласился на это фиглярство, и теперь у меня нет выбора – я обязан дойти до конца».

При виде гаруспика, которого призвали для совершения ауспиций, настроение Гая нимало не улучшилось. В лучах полуденного солнца гадатель, с лысой красной макушкой и длинными голенастыми ногами, походил на одну из своих куриц. Гай цинично усмехнулся: уж какие бы там пятна ни обнаружились в потрохах злополучной птицы, они, конечно же, покажут, что день нынче самый что ни на есть благоприятный. Учитывая, что здесь собрались все высокопоставленные сановники Лондиния, отменить празднества было бы чрезвычайно неудобно. Тем более что о выборе подходящего дня с авгурами посоветовались несколько недель назад.

В атриуме, между колонн, увитых зелеными гирляндами, толпилось устрашающее множество народу. Гай узнал двух престарелых вдовиц с лицами морщинистыми как черносливины, – за последние месяцы он несколько раз встречался с ними в доме Лициния. Невероятно, но старухи улыбались – даже если и не напрямую ему, то глядя куда-то в его сторону. Может, радуются за Юлию… знали б они, какой сомнительный трофей ей достался, они бы, небось, неодобрительно хмурились!