Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 72)

Однако ж Гай хоть и захмелел, но не настолько, а если и ласкал жену скорее умело, нежели страстно, то, во всяком случае, был с нею нежен, а Юлия, юная и невинная, большего и не ждала.

Глава 21

Эйлан возвратилась в Вернеметон только в марте: хоть Кейлин и обещала, что сына ей отдадут, молодая мать снова слегла – таким потрясением стало для нее расставание с ребенком. Выплакав свое горе, Эйлан постепенно осознала, что, даже когда малыша вернут, все будет уже не так, как раньше.

Спустя несколько дней грудь перестала ныть. Эйлан поняла – теперь ее сына будет кормить другая женщина. Другая женщина станет укачивать его долгими ночами, похлопывать по спинке, чтоб срыгнул, успокаивать его; другая женщина возьмет на себя отрадный труд купать маленькое упругое тельце. Другая женщина, склонясь над колыбелькой, станет убаюкивать малыша песнями, которым когда-то научила ее мать. Другая, но не Эйлан. Она не может – не должна – нянчиться с сыном, или утратит все, ради чего столько выстрадала.

Чтобы скрыть подмену, объявили, что Верховная жрица больна; однажды глубокой ночью Эйлан перевезли обратно в Лесную обитель, а Диэду тайно отправили совершенствоваться в бардовском искусстве на Эриу, как обещали. Заговорщики надеялись, что к тому времени, как она вернется, все позабудут, что когда-то в Вернеметоне были две девушки, похожие друг на друга как две капли воды. Кинрик все еще находился в плену, так что Диэда не смогла бы с ним воссоединиться, даже если бы захотела. В конце концов, Диэда вроде бы примирилась с тем, что поедет учиться у бардов в стране, не затронутой влиянием Рима.

Лишь теперь, снова приступив к обязанностям жрицы-Прорицательницы, Эйлан осознала, что отныне и впредь ей предстоит почти все время проводить в одиночестве. Ведь теперь она занимала высокое положение Владычицы Вернеметона; кроме того, и Диэда, заступив на ее место, почти не покидала своих покоев, дабы обман ненароком не раскрылся. Воспользовавшись своим правом, Эйлан оказала честь Кейлин, Эйлид, Миэллин и юной Сенаре, назначив их своими приближенными прислужницами, но с другими жрицами почти не виделась, кроме как во время церемоний.

В прошлом иногда случалось, что Лесная обитель давала приют женщинам или детям вроде Сенары, которые нуждались в заботе и помощи. Потому, когда архидруид принес в обитель грудного младенца, привел для него кормилицу, молодую женщину по имени Лиа, и обоих их поселили в круглом гостевом домике рядом с сараями, где хранились целебные травы, все сочли это делом необычным, но не то чтобы неслыханным. Никто особо не удивлялся, что Кейлин время от времени относит малыша к Верховной жрице, говоря, что Эйлан, верно, немного воспрянет духом, если покачает на руках ребеночка.

Воссоединившись с малышом, Эйлан в первые минуты себя не помнила от счастья – а потом залилась слезами: ей казалось, что Лиа, кормилица Гавена, теперь с большим правом может считать его своим сыном, нежели она сама. Тем не менее Эйлан казалось чудом, что Арданос, пусть и под принуждением, сдержал слово. Она то и дело задавалась вопросом, как именно Кейлин удалось его уломать, но спрашивать не смела.

Разумеется, привязанность Верховной жрицы к ребенку вызвала пересуды. Но Кейлин загодя приняла меры предосторожности: под строжайшим секретом сообщила старухе Латис о том, что это-де сынишка Майри, сестры Эйлан: та родила его неизвестно от кого и отправила в обитель, потому что собирается снова выйти замуж. Не прошло и недели, как сплетня облетела весь Вернеметон, как оно и было задумано. И хотя кое-кто считал, что на самом деле мать ребенка – Диэда, Эйлан не подозревал никто. И очень скоро большинство женщин уже души не чаяли в малыше.

Эйлан мучилась угрызениями совести из-за того, что запятнала доброе имя как родной сестры, так и девушки, которая всегда была ей как сестра. Но, в конце-то концов, обе они на это согласились, пусть и неохотно. Куда сильнее Эйлан терзала невозможность признать ребенка своим. Но она не имела права – она знала, что никогда этого не сделает, – и, по мере того как неделя проходила за неделей, свыкалась с этой мыслью.

Эйлан казалось, что эта тревожная передышка тянется уже целую вечность. Арданос возвратился из Девы и не без злорадства сообщил, что сын Мацеллия женился на дочери прокуратора в Лондинии. Эйлан знала, что этому суждено случиться, но с трудом сдержала слезы, хотя и твердо решилась не плакать при Арданосе.

Ей оставалось только верить, что они с Гаем приняли правильное решение, но она не могла не задумываться про себя о женщине, в которой неизбежно видела соперницу. Красива ли она? Говорит ли ей Гай слова любви, хотя бы иногда? Эйлан – мать его первенца; это ведь чего-нибудь да стоит? Или Гай уже позабыл ее? А если и так – как она об этом узнает?

Но время шло своим чередом – как оно и повелось от века, уж к каким бы хитростям и уловкам ни прибегали люди, стараясь этого не замечать, – и вот настал праздник Белтайн, когда ей снова предстояло прорицать как Гласу Великой Богини.

До сих пор Эйлан полагала, что, став Верховной жрицей, разрешила все свои сомнения. Но теперь они накатили снова – возможно, из-за ребенка. Во тьме ночи она спрашивала себя, не постигнет ли ее на сей раз кара за святотатство, хотя при свете дня к ней снова возвращалась способность рассуждать разумно: если она благополучно пережила испытание, то вряд ли Богиня сочтет себя оскорбленной теперь, спустя столько времени. Если та Сила, которая овладела Эйлан при посвящении, на самом деле просто иллюзия, значит, она напрасно отказалась от Гая. Но если Арданос не верит в Великую Богиню, которой служит, значит, святотатство совершает он, а не Эйлан. И если она намерена исполнять роль Верховной жрицы и дальше, необходимо выяснить наверняка, что тут является ложью – сама Великая Богиня или толкования архидруида.

Готовясь к церемонии и совершая обряд очищения, Эйлан подумала, что испить из золотой чаши ей следовало бы на глазах у народа – это произведет впечатление куда более сильное. Она решила при первой же возможности поговорить об этом с Арданосом. Архидруид охотно согласился на это изменение в ритуале, словно удивившись, что Эйлан вообще задумывается о таких вещах.

На сей раз Эйлан сама смешала снадобье, которое ей предстояло выпить в ходе церемонии, и кое-что изменила в составе: те травы, которые усиливают способность ясновидения, оставила, а те, что притупляют чувства и подавляют волю, добавлять не стала. В результате она живо ощущала, как собравшуюся толпу объяла безбрежная тишина, как люди замерли в благоговейном ожидании. Эйлан понимала: для общенародного зрелища это вполне естественно; люди отзываются на ее красоту так, как никогда не отзывались на поблекшие прелести Лианнон. Но ведь когда-то и Лианнон тоже была молода и прекрасна. Неужели все это – и сейчас, и в прошлом – просто-напросто действо, придуманное и разыгрываемое жрецами, во главе которых стоит ее дед? Однако Эйлан не сомневалась: когда она выступала Гласом Богини впервые, ее устами в самом деле вещала некая Сила – подлинная и настоящая!

Эйлан выпила зелье, и сей же миг накатило знакомое ощущение – будто она проваливается в никуда и снова воспаряет ввысь: она погружалась в транс. Памятуя, как подействовало на нее снадобье в прошлый раз, она обмякла на стуле и полуприкрыла веки, чтобы Арданос не заметил ее осмысленного взгляда. И на сей раз, внимая заклинаниям архидруида, она сознавала, что в напевный речитатив вплетаются четкие указания. Было понятно, чего он хочет – и зачем.

Вот теперь Эйлан поняла, зачем Арданосу жрица-Прорицательница, которая не полагается на вдохновение свыше. Ей и прежде доводилось слышать, как архидруид рассуждает о том, какие блага и выгоды сулит Британии цивилизующее влияние римлян. Собственно, Арданос говорил что-то подобное под кровом ее отца в тот достопамятный вечер, когда она еще не знала, кто такой на самом деле Гай. По крайней мере, архидруида не упрекнешь в непоследовательности.

В последнюю свою встречу с Гаем Эйлан узнала достаточно и готова была согласиться – до поры до времени, – что Арданос, возможно, и прав. В мудрых руках Прорицание может послужить могучим средством для того, чтобы принести в Британию мир. Пока Арданос остается архидруидом и проводит разумную политику, возможно, то, что они творят – не такой уж и великий грех. Но если Эйлан не намерена быть просто послушным орудием в руках Арданоса, она должна понимать, что происходит в мире за пределами стен обители. Ведь глядя правде в глаза, Верховная жрица Вернеметона обладает властью не в пример большей, нежели предполагает роль Прорицательницы. А теперь, узнав, что делает ее дед, она также приняла на себя ответственность за решение, помогать ли его замыслам – и до какого предела.

Эйлан не сомневалась: прежде ее устами вещала отнюдь не ее же собственная подспудная воля. Но никому из смертных не дано вместить в себя всю силу богини. Когда в телесную оболочку входит божественный дух, он становится не только доступен для восприятия, но принимает на себя и часть ограничений этого тела; приходится работать с тем материалом, который есть.

«Великая Богиня, помоги мне! – взывала душа Эйлан. – Если Ты и впрямь существуешь, Госпожа, если ты не обман моих чувств, научи меня, как исполнить Твою волю!»