Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 48)

Провести отпуск под кровом Клотина оказалось не так уж и плохо. Кормили вкусно; и даже общество младшей дочки Клотина – ей исполнилось двенадцать или около того, – не было Гаю в тягость. Она сочувственно выслушала юношу, когда тот пожаловался, что отец пытается устроить его брак с девицей, которую он, Гай, в глаза не видел. Может, она и была не прочь утешить его иными способами, но Гай вспомнил – и очень вовремя! – что отец не велел ему путаться с местными девушками. Если она и подавала ему безмолвные намеки, гость делал вид, что ничего не замечает.

Но, если не считать невнятных молитв, обращенных к Венере, Гай никак не мог придумать способа встретиться с Эйлан. Ночами он беспокойно ворочался под одеялом, стонал, а проснувшись, понимал, что снова видел возлюбленную во сне.

«Я люблю ее, – твердил про себя Гай, едва не плача от жалости к себе, когда его захлестывало ощущение безнадежности. – Не то чтобы я собирался соблазнить девушку и бросить. Я был бы счастлив взять ее в жены, если бы только удалось получить дозволение всех этих людей, которые почему-то считают себя вправе распоряжаться нашими жизнями». В конце концов, ему уже двадцать три года, он – офицер в своем легионе, пусть чин его и не высок. Если он недостаточно взрослый для того, чтобы жениться по своему выбору, то в каком же возрасте, скажите на милость, он сможет себе это позволить?

Однажды он выехал верхом под предлогом охоты и, сам не зная, как так вышло, оказался у пожарища, где еще стояли обгоревшие стены – все, что осталось от дома Бендейгида. Где-то совсем недалеко находилась Лесная обитель. Нога у юноши заныла: он вспомнил кабанью яму – кажется, с той поры прошла целая вечность! В тот самый день он впервые увидел Эйлан.

«Я больше не в силах здесь оставаться… – внезапно решил Гай. – Здесь каждое дерево, каждый камень воскрешают мучительные воспоминания». Юноша думать не думал, как тяжко ему придется. В Деве он время от времени встречал старика Арданоса – и ничуть из-за этого не переживал. Пожалуй, ему стоит съездить на юг навестить родственников матери. Мацеллий будет недоволен, ну да прямо сейчас юноше меньше всего хотелось угождать отцу.

Тем же вечером, сидя у очага, он заговорил об этом с Клотином, а тот принялся уговаривать Гая погостить еще денек-другой.

– Сейчас, в преддверии Белтайна, на дорогах народу полным-полно, – напомнил Клотин. – Повремени малость; праздник закончится, и тогда поедешь себе спокойно.

– До людей мне дела нет, но, наверное, в римской униформе ехать и впрямь не стоит, – промолвил Гай. – Я доберусь до места быстрее и буду привлекать меньше внимания, если оденусь на бриттский лад.

– Это верно, – кисло усмехнулся Клотин. – Ты ведь в некотором роде один из нас. Попробую подобрать для тебя что-нибудь подходящее.

На следующее утро домоправитель Клотина принес Гаю одежду, которая пришлась юноше более или менее впору: штаны из дубленой кожи и зеленую тунику – новехонькие, чистые и добротные, пусть и не особо роскошные; а в придачу – широкий темно-коричневый плотный шерстяной плащ.

– Ночами все еще холодно, сынок, – промолвил Клотин. – С наступлением темноты ты ему порадуешься.

Гай переоделся – и словно бы преобразился не только внешне, но и внутренне. Он больше не принадлежал миру римлян.

– В этом наряде ты уже не Гай Мацеллий Север. – Пожилой бритт озадаченно смотрел на него. Гай усмехнулся.

– Я ж тебе рассказывал, мать, пока была жива, звала меня Гавеном; вот теперь я Гавен и есть, и другого имени мне не надо.

Клотин принялся громко восхищаться тем, как Гаю к лицу бриттское платье, но юноша чувствовал: хозяин дома не в восторге от происходящего – представительный римлянин был ему куда больше по душе.

– Если я и пойду на праздник, то только бриттом, – продолжал Гай. – Пожалуй, я попрошу тебя сообщить Мацеллию, что я путешествую переодетым! – Юноша подозревал, что префекту придется не по душе выходка сына, и собирался оправдываться тем, что якобы собирает сведения о настроениях среди местных.

Проснувшись утром, Эйлан никак не могла избавиться от странного чувства, что Гай где-то неподалеку. «Наверное, он думает обо мне», – решила девушка. Ведь сегодня Белтайн, а все их самые судьбоносные встречи случались как раз во время этого праздника. Ну так и неудивительно, что мысли ее обращены к Гаю в тот самый день, когда по всей земле сердца мужей и девушек пробуждаются к любви.

Здесь, в Доме дев, этой обители скромности и непорочности, ей не подобало думать о подобных вещах – или, по крайней мере, полагалось взирать на них с отстраненной снисходительностью жрицы, бесконечно далекой от плотских соблазнов. Зимой это было не так уж и трудно. Эйлан казалось, что страсть, которую пробудил в ней друид из ее видения, освободилась от всего земного и обратилась в чистое, как алтарное пламя, сияние, а обеты целомудрия – не такая уж великая жертва.

Но сейчас, когда в деревьях началось движение соков, распускались почки и раскрывались бутоны, Эйлан уже не была в этом так уверена. Ей вспоминалось ее видение – и девушка горела в огне, а ночами ей грезилось, будто она лежит в объятиях возлюбленного – иногда это был друид, иногда – Гай, а иногда – незнакомец с глазами короля. «Тело мое девственно, но душа утратила невинность, – вдруг подумала Эйлан. – Великая Богиня, как стерпеть эту сладкую боль?»

– Эйлан, ты сегодня помогаешь Лианнон подготовиться к вечерней церемонии? – Голос Миэллин вернул девушку с небес на землю. Она покачала головой. – Тогда пойдем утром с нами со всеми посмотреть на праздник! Тебе полезно подышать свежим воздухом!

Как оказалось, «мы все» подразумевало и Сенару: девочка была рада-радехонька вырваться на волю, за пределы стен. Было солнечно и свежо, боярышниковые изгороди оделись мерцающе-белым цветом, как будто в ветвях запутались лучи солнца. Повсюду толпился народ. Эйлан, после того, как прожила несколько месяцев в затворничестве, болезненно вздрагивала в такой давке. Как быстро она привыкла к тишине и покою – а может быть, это обряд посвящения так изменил ее? Ей всегда было неуютно в толпе, но сейчас она чувствовала себя так, будто с нее содрали кожу.

А вот Сенара, идя между двумя девушками, веселилась от души. Ее восхищало все: и прилавок с круглыми сырами, и столик, на котором продавец стеклянных браслетов разложил свой блестящий товар, – и цветы, цветы повсюду.

Эйлан не видела такого скопления народу со времен прошлого Белтайна, когда она снова повстречала Гая. Девушке казалось, что здесь собрались все до единого жители Британии и островов: толкаются, хохочут, едят и пьют и демонстрируют все мыслимые умения и таланты – от выпечки до плясок на канате.

– А Лианнон придет сюда днем? – спросила Сенара.

Миэллин кивнула.

– Ее будет сопровождать Арданос. Это одна из ее обязанностей – показываться народу во время празднеств. – Помолчав, девушка добавила: – И обязанность не самая приятная, скажу я вам. Между нами, сдается мне, она очень устала. Я вот уже который год думаю, не окажется ли очередной праздник для нее последним.

Заметив, как побледнела Эйлан, Миэллин промолвила:

– Тебя это пугает? Но смерть – такая же неотъемлемая часть жизни, как и рождение; ты же жрица, ты не можешь этого не знать.

Однако в такой толчее Эйлан с трудом могла расслышать, что говорит ее спутница. Люди тесным кольцом обступили вожака с танцующим медведем; Сенара закричала, что тоже хочет посмотреть, и девушки протолкались поближе. При виде синих жреческих платьев зрители расступались, пока подруги не оказались в первых рядах. Медведь, тяжело переваливаясь, ходил по кругу на задних лапах: наверное, это и должно было сойти за танец. Пасть зверя была туго стянута веревкой; выглядел он ужасно несчастным.

– Бедняжка, – прошептала Эйлан, и Миэллин вздохнула.

– Иногда мне кажется, что Лианнон мало чем отличается от этого медведя, – проговорила жрица. – Ее выставляют напоказ, и повторяет она чужие слова. – Эйлан задохнулась: что за кощунственная мысль – сравнить Верховную жрицу с обученным животным!

– А кто же тогда вожатый? – хихикнула Сенара. – Миэллин, нельзя так говорить!

– Почему нет? Правдивость всегда считалась похвальным качеством, – твердо стояла на своем Миэллин. Эйлан вспомнила Кейлин. При виде того, как Арданос обходится с Верховной жрицей, девушке плохо верилось в верховную власть, о которой говорил друид из ее видения.

– Я говорю чистую правду; а когда я вижу, как Лианнон слабеет и тает на глазах, я не могу не задуматься…

Миэллин не договорила: медведь вдруг опустился на все четыре лапы и неуклюже заковылял прямиком к ним. Сенара с визгом отскочила; но толпа напирала со всех сторон. Эйлан отпрянула назад, наступила на чей-то подол – и послышался треск рвущейся ткани.

– Под ноги смотреть надо! – сварливо буркнула женщина. Эйлан извинилась, стараясь стать как можно незаметнее, и тут медведь снова кинулся вперед, вырвав поводок из рук вожака. Кто-то закричал: «Берегись!» Толпа откатилась назад; Эйлан с трудом удержалась на ногах. Она оглянулась в поисках своих спутниц, но Миэллин с Сенарой уже исчезли во всеобщей давке.

Впервые за несколько лет Эйлан осталась на людях одна. Она уже привыкла к тому, что за пределами Лесной обители ее всегда кто-нибудь да сопровождает. А теперь ей пришло в голову, что постоянный присмотр необходим не только ради соблюдения приличий: присутствие сестер помогало удерживать людей на расстоянии – в плане физическом и духовном. Едва девушка оказалась в одиночестве, как на нее, словно ураган, обрушилась свистопляска чужих переживаний и мыслей. Ища защиты, она попыталась вобрать в себя силу земли, но в окружении стольких незнакомых лиц девушку захлестывало смятение. И как только Лианнон может находиться в праздничной толпе, если она всегда в состоянии полутранса и открыта божественной силе? Чужие люди напирали отовсюду, стискивали Эйлан со всех сторон, и все вокруг казалось ей незнакомым – она не видела ни обсаженной дубами дороги, уводящей в Лесную обитель, ни кургана, на котором изрекаются Прорицания.