Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 28)

– Я в тебя верю, – очень серьезно произнесла девушка.

Кейлин судорожно перевела дыхание: слезы застилали ей глаза, и образ Эйлан расплывался и утрачивал четкость.

– Я жива только потому, что верю: Великая Богиня тоже меня прощает, – призналась жрица. – Я прошла первое посвящение еще до того, как поняла всю чудовищность моего обмана. Но никаких дурных знамений не последовало. Когда меня нарекли жрицей, я ждала, что гром небесный поразит меня, но небеса молчали. Тогда я задумалась: а вдруг никаких богов просто не существует, а если они и есть, то дела людские их вовсе не занимают?

– А может быть, боги милосерднее людей, – проговорила Эйлан и на миг зажмурилась, словно бы поразившись собственной дерзости. Ей прежде и в голову не приходило подвергать сомнению мудрость мужчин, таких, как ее отец и дед. – А почему вы покинули башню у моря? – спросила девушка спустя какое-то время.

Кейлин вздрогнула, разом очнувшись от воспоминаний.

– Потому что было уничтожено святилище на острове Мона – ты ведь знаешь эту историю?

– Мой дедушка – а он бард – поет о гибели Моны. Но ведь это все случилось еще до твоего рождения…

– Ну, не то чтобы, – рассмеялась Кейлин. – Но я была еще ребенком. Если бы Лианнон тогда не уехала на остров Эриу, который вы называете Гибернией, она бы тоже погибла. В течение нескольких лет после трагедии выжившие друиды Британии были слишком заняты, залечивая собственные раны, и о жрицах не особо задумывались. Затем архидруид заключил с римлянами что-то вроде договора и обеспечил тем самым неприкосновенное убежище уцелевшим священным жрицам в пределах римских владений.

– С римлянами! – воскликнула Эйлан. – Но это ведь римляне убили жриц на острове Мона!

– Нет, они только надругались над ними, – горько поправила Кейлин. – Жрицы Моны выносили и родили ублюдков, зачатых от римской солдатни, а потом покончили с собою. А детей взяли на воспитание бриттские семьи вроде твоей – приверженцы древней религии.

– Кинрик! – вскричала Эйлан. Во взгляде ее зажглось понимание. – Вот почему он так озлоблен на римлян и готов бесконечно слушать о трагедии на Моне, хотя произошла она давным-давно. А стоило мне начать расспрашивать, на меня всегда цыкали: молчи, мол!

– В этом твоем Кинрике, яром ненавистнике римлян, ровно столько же римской крови, сколько и в том пареньке, за которого твой отец отказался тебя выдать, – со смехом отозвалась Кейлин. Эйлан, обняв себя руками, неотрывно глядела в огонь.

– Или ты мне не веришь? – переспросила жрица. – К сожалению, это все чистая правда. Ну, может статься, римляне чувствуют вину за то, что натворили, но твой дед такой же хитрый, изворотливый политикан, как и любой римский сенатор: он заключил сделку с Цериалом, который был наместником до Фронтина. Так или иначе, в Вернеметоне возвели Лесную обитель, и в ней укрылись женщины и жрицы со всей Британии. Лианнон наконец-то стала Верховной жрицей, и мне тоже нашлось место среди служительниц святилища, главным образом потому, что никто не знал, куда еще меня пристроить. Я состою при Лианнон с самого моего детства, но не я стану ее преемницей. Это мне дали понять со всей ясностью.

– Почему нет?

– Поначалу я думала, что такова воля Богини… из-за того, о чем я тебе рассказала. Но теперь мне кажется, дело в том, что жрецы понимают: я беспрекословно слушаться не стану. Я всей душой люблю Лианнон, но я слишком хорошо ее знаю: она податлива как воск. Думается, она посмела возражать Совету только один-единственный раз – когда настояла на том, чтобы оставить меня при себе. Но я вижу этих интриганов насквозь и говорю то, что думаю, хотя… – Кейлин невесело покачала головой, – хотя и не так, как сейчас с тобой!

Эйлан улыбнулась в ответ.

– Наверное, это правда – я даже представить себе не могу, чтобы в отцовском доме прозвучала хотя бы половина всего того, что я услышала нынче ночью!

– Они ни за что не позволят мне вещать голосом Богини – они же не будут знать, что я скажу! – Кейлин, неожиданно для нее самой, снова рассмеялась. – Им нужен кто-то более благонадежный. Одно время я думала, что преемницей станет Диэда; но я краем уха слыхала, что сказал Арданос, когда выбор пал на нее. Мне кажется, предполагалось, что это будешь ты.

– Ты уже говорила что-то в этом роде, но сдается мне, мой отец намерен выдать меня замуж.

– В самом деле? – Кейлин изогнула бровь. – Что ж, возможно, я и ошибаюсь. Я знаю только, что твоей руки просил сын префекта лагеря в Деве.

– Отец так рассердился… – Эйлан покраснела до корней волос, вспоминая, что Бендейгид ей наговорил. – Он сказал, что подыщет мужа для Сенары как можно скорее, чтобы сплавить ее с рук прежде, чем она доставит ему столько хлопот. Я подумала, он и мне такую же участь готовит. Но он ни словом не упоминал о том, чтобы отослать меня в Вернеметон. Если я не могу быть с Гаем, наверное, мне все равно, что делать и чем заниматься, – убито прошептала она.

Кейлин задумчиво посмотрела на девушку.

– А у меня к браку сердце никогда не лежало; я ведь так давно связана обетами с Богиней. Наверное, из-за того, что случилось со мною в детстве, мне противна самая мысль о том, чтобы принадлежать мужчине. Полагаю, будь я несчастна в святилище, Лианнон нашла бы способ выдать меня замуж; она ведь желает, чтобы я была счастлива. Я очень ее люблю, – добавила жрица. – Она стала для меня больше, чем матерью.

Кейлин ненадолго умолкла.

– Мне досадна самая мысль о том, чтобы сыграть на руку Арданосу, но, может статься, тут и без Великой Богини не обошлось. Хочешь поехать со мной в Вернеметон, когда мне придет время возвращаться?

– Наверно, хочу, – отвечала Эйлан. В ее странных изменчивых глазах, которые порою казались темно-карими, а порою – серыми, вспыхнула искорка интереса, приглушая боль. – Думается, это самое лучшее, что только может со мною произойти. На самом-то деле я никогда и не верила, что нам с Гаем позволят быть вместе. Давным-давно, еще до того, как я повстречала Гая, я часто мечтала о том, чтобы стать жрицей. Так, по крайней мере, я проживу достойную жизнь и многому научусь.

– Думаю, это можно устроить, – сухо произнесла Кейлин. – Вне всякого сомнения, Бендейгид будет в восторге, и Арданос тоже. Но решение остается за Лианнон. Хочешь, я поговорю с нею?

Эйлан кивнула, и теперь уже жрица завладела ее рукой. От прикосновения к нежной и гладкой девичьей коже Кейлин почувствовала знакомое головокружение, предшествующее видениям: перед ее внутренним взором предстала Эйлан – но старше годами, еще более прекрасная, под покрывалом Прорицательницы. «Сестры, и больше, чем сестры…» – донесся отзвук откуда-то издалека.

– Не бойся, дитя. Думается мне, что, может быть, сама судьба… – она помолчала и наконец выговорила: – …сама судьба начертала тебе стать одной из нас. – На душе у Кейлин разом полегчало. – И мне нет нужды говорить, как я тебе порадуюсь. – Жрица вздохнула: видение растаяло. Снаружи эхом запел жаворонок, приветствуя зарю. – Смотри-ка, уже светает. – Кейлин с усилием встала, приводя в движение затекшие мышцы, и побрела к двери. – Мы с тобой всю ночь проговорили. Последний раз со мной такое случалось, когда я была еще моложе тебя. – Жрица распахнула дверь, и в комнату хлынули лучи восходящего солнца. – Что ж, ливень вроде бы утих; надо бы нам пойти посмотреть, на месте ли хлев – по крайней мере, эти негодяи вряд ли сумели сжечь его в такой дождь! – и остались ли в нем коровы, и уцелел ли хоть кто-нибудь, чтобы их подоить.

На протяжении следующих четырех дней Гай, подменивший захворавшего декуриона, тащился по размытым дорогам во главе отряда ауксилариев-даков[15] вместе с их опционом[16] по имени Приск. Солдаты на чем свет стоит проклинали грязь и сырость, просачивающуюся сквозь все щели, невзирая на плащи из промасленной кожи: доспехи ржавели; мокрая одежда немилосердно натирала тело. Под сводом леса не смолкал шум падающих капель; по обе стороны простирались затопленные поля, корни молодой пшеницы подгнивали в лужицах стоячей воды. «В конце лета доброго урожая ждать не приходится, – мрачно размышлял Гай. – Придется везти зерно из тех областей империи, к которым боги были добрее. Если такая погода стоит и в Гибернии, не диво, что тамошним дикарям не сидится на месте».

Отряд продвигался медленно, однако ж к середине пятого дня солдаты добрались до тех мест, где Гай едва не расстался с жизнью. Переночевали в гостях у Клотина. А на следующий день проехали мимо той самой ловчей ямы, в которую провалился Гай, и свернули на тропу, уводящую ко двору Бендейгида. Дождь наконец-то поутих, и на западе, где облачная гряда расступилась, в небесах мерцал золотой отблеск.

Сердце Гая бешено забилось: он узнал пастбище и лес, где они с Эйлан собирали примулы. Скоро он предстанет перед нею во всем блеске и величии Рима – пусть даже и заляпанный грязью. Он не проронит ни слова; по его молчанию она сама догадается о том, как глубоко он страдает. И тогда, может статься, она найдет возможность увидеться наедине, и…

– Боги подземные! Неужто опять тучи? – посетовал позади него Приск. – А я-то надеялся, у нас есть хотя бы день, чтоб немного обсохнуть!

Гай заставил себя вернуться в настоящее, огляделся и увидел, что, хотя на юге небо расчистилось, впереди и впрямь клубились зловещие темно-серые облака. Конь под молодым офицером нервно вскидывал голову. Юноша похолодел от недоброго предчувствия.