Мэрилин Ялом – Вопрос смерти и жизни (страница 6)
К счастью, наше финансовое положение позволяет нам не только оставить дом, но и вносить все необходимые изменения. Когда стало ясно, что мне будет трудно подниматься по лестнице на второй этаж, где находится наша спальня, мы установили электрический подъемник. Теперь я езжу вверх и вниз, как принцесса в собственной карете.
Конечно, мы бы не смогли остаться в этом доме, если бы не наша домработница Глория, которая работает у нас уже более двадцати пяти лет. Глория заботится и о нас, и о доме. Она находит наши потерянные очки и сотовые телефоны. Она убирает за нами после обедов и ужинов, меняет постельное белье и поливает растения. Скольким людям в Америке посчастливилось найти кого-то вроде Глории? Очевидно, наша «удача» зависит от нашего материального благополучия, но дело не только в этом. Глория – исключительная. Работая на нас, она вырастила трех сыновей и внучку и даже пережила развод. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы сделать ее жизнь комфортной, включая, конечно, хорошую зарплату, социальное обеспечение и ежегодный оплачиваемый отпуск.
Да, мы знаем, что мало кто из американцев может позволить себе домработницу, как и хороший дом престарелых.
Проживание в таком центре, в зависимости от местоположения и услуг, теперь стоит несколько тысяч долларов в месяц. В статье, опубликованной в «Нью-Йоркере» 20 мая 2019 года, Адам Гопник утверждает, что дома престарелых выбирают менее десяти процентов пожилых людей: большинство предпочитают оставаться в своих домах, а у тех, кто хотел бы переехать, просто нет на это средств.
Мы тоже решили остаться дома, но скорее по эмоциональным, а не практическим соображениям. Мы строили этот дом десять лет, беспорядочно добавляя новые помещения, и в конечном итоге создали удобное, привлекательное пространство. Сколько дней рождения, книжных вечеринок, помолвок и свадеб мы отметили в этой гостиной, в этом дворике, на этой лужайке? Из окон нашей спальни на втором этаже мы видим птиц, которые вьют гнезда в ветвях нашего могучего дуба. В других комнатах наверху раньше жили наши дети; сейчас в них спят наши внуки и друзья, когда приезжают к нам с ночевкой. Кроме того, мы всегда приглашаем остановиться у нас знакомых из других городов, когда они оказываются в наших краях.
А еще есть вещи – мебель, книги, произведения искусства и сувениры. Как можно втиснуть все это в гораздо меньшее жизненное пространство? Хотя мы уже начали раздавать кое-какие вещи нашим детям, нам больно с ними расставаться: у каждого предмета есть своя история, которая напоминает об определенном событии или периоде в нашей жизни.
Двух деревянных японских собак, которые стоят в прихожей, мы купили на Портобелло-роуд в Лондоне в 1968 году. Мы уезжали из Англии после годичного творческого отпуска, и на нашем банковском счете оставалось ровно тридцать два фунта. Когда мы увидели собак – самец оскалил зубы, самка закрыла пасть (!) – я заподозрила, что они старые и ценные. Я спросила владельца магазина, что он о них знает, и он ответил, что забрал их у человека, только что вернувшегося из Азии. Мы предложили ему тридцать два фунта, которые еще лежали в банке, и он согласился. Они приехали к нам домой вместе с несколькими другими покупками и с тех пор были неотъемлемой частью нашего внутреннего ландшафта.
На полке в гостиной стоит древняя резная голова из Египта, которой когда-то затыкали канопический сосуд с органами покойного (желудок, кишечник, легкие или печень). Мы купили ее у парижского антиквара лет тридцать пять назад. В сопроводительном свидетельстве говорится, что она олицетворяет Амсета, одного из четырех сыновей Гора, египетского божества-покровителя. Мне нравилось разглядывать ее рыбьи глаза, обведенные черным. Хотя мы с Ирвом вместе никогда не ездили в Египет, несколько лет назад мне посчастливилось побывать там с нашей дочерью Ив и туристической группой из колледжа Уэллсли. Посещение музеев и мечетей в Каире, путешествие на лодке вверх по Нилу, осмотр пирамид и храмов пробудили во мне живой интерес к Древнему Египту.
По всему дому разбросаны материальные свидетельства нашего двухмесячного творческого отпуска на Бали – маски, картины и ткани, которые напоминают о месте, где эстетика – это образ жизни. Над камином висит большая резная маска – с выпученными глазами, позолоченными ушными раковинами и тонким красным языком, торчащим между страшных зубов. У подножия лестницы на второй этаж висит другая деревянная поделка с Бали: крылатый дракон, кусающий собственный хвост. Наверху – несколько балийских пейзажей со стилизованными птицами и листвой. На Бали часто изображают одни и те же сцены: все художники имеют право на один и тот же «оригинал», представляющий собой своеобразную визуальную мифологию.
Кому нужны все эти вещи? Они много значат для нас и хранят наши воспоминания, но это вовсе не значит, что наши дети захотят их повесить у себя. Когда мы умрем, истории, связанные с каждым из купленных нами предметов, исчезнут. Ну, может быть, не совсем. Мы до сих пор храним вещи, унаследованные от наших родителей – «бабушкин стол» или «веджвуд дяди Мортона».[12] Наши дети выросли с этими предметами и помнят их первоначальных владельцев – маму Ирва, Ривку, которая обставила свой дом модными вещами пятидесятых годов, и дядю Мортона, мужа сестры Ирва, страстного коллекционера старинного костяного фарфора, пресс-папье и монет. За «бабушкиным» карточным столом – красно-черно-золотой аномалией в стиле необарокко, которая стоит на нашей застекленной веранде, – сыграно бесчисленное множество партий в шахматы и пинокль. Сначала Ирв играл за ним со своим отцом, а теперь играет со своими сыновьями. Любой из наших трех сыновей будет рад забрать его себе.
Недавно жена нашего сына Бена, Аниса, проявила интерес к некоторым вышивкам, которые мы вставили в рамки и развесили в разных комнатах. Я сказала ей, что мы нашли их на открытом рынке в Китае, когда были там в 1987 году, и такие сокровища можно было купить очень дешево. Аниса и Бен особенно интересуются тканями, поэтому я сказала, что они могут взять их себе. «Только не забудьте сказать детям, что бабушка с дедушкой купили их в Китае давным-давно».
Самая большая проблема – это книги. Их у нас от трех до четырех тысяч. Куда их деть? Все они расставлены по категориям – психиатрия, женские исследования, французский и немецкий языки, романы, поэзия, философия, классика, искусство, кулинарные книги, иностранные переводы наших собственных сочинений. Загляните в любую комнату (кроме столовой) и вы увидите книги, книги, книги. Мы всю жизнь обожали книги, и хотя Ирв теперь читает в основном на айпаде, мы по-прежнему приобретаем издания в их привычном бумажном формате. Каждые несколько месяцев мы отправляем коробки с книгами в местную библиотеку или в другие некоммерческие организации, но это едва ли что-то меняет в книжных шкафах от стены до стены, которые стоят почти в каждой комнате.
Несколько полок занимают книги наших друзей. Некоторых уже нет с нами. Они напоминают нам о нашей дружбе с британским поэтом, романистом и писателем-публицистом Алексом Комфортом, наиболее известным своей книгой «Радости секса»[13]. После инсульта он был прикован к инвалидному креслу и с большим трудом двигал руками и ногами, поэтому мы особенно дорожим коротким посвящением, которое он написал волнистым почерком на форзаце своего сборника стихов. У нас также есть несколько книг Теда Роззака, моего коллеги по университету в Хейворде (Калифорния). Мы помним его как весьма оригинального историка и романиста. Благодаря его книге «Создание контркультуры» (1969) в английском словаре появился новый термин. Анализируя «контркультуру», Тед заставляет нас вспомнить протесты против войны во Вьетнаме, движение «За свободу слова» и все политические потрясения, которые мы пережили в 1960-х годах. Еще у нас хранятся книги стэнфордских профессоров Альберта Джерарда, Джозефа Франка и Джона Фелстинера – друзей, которые много лет украшали нашу жизнь и оставили после себя значимые произведения литературной критики. Альберт был специалистом по английскому роману, Джо – выдающимся исследователем Достоевского, а Джон – переводчиком сочинений Пабло Неруды и Пола Селана. Что нам делать со всеми этими драгоценными произведениями?
Несколько книг стоят отдельно за стеклом: наша коллекция Диккенса. Ирв начал собирать первые издания, когда мы были в Лондоне в 1967 и 1968 годах. Большинство романов Диккенса публиковались частями, по одной в месяц, которые затем переплетали в формат книги. Если Ирв натыкался на роман Диккенса в одном из нескольких каталогов, которые регулярно присылали нам британские книготорговцы, он проверял, есть ли он у нас, а если нет, то заказывал его. Конечно, мы могли себе позволить далеко не все издания. Например, у нас до сих пор нет хорошего экземпляра «Рождественских повестей»: они стоят слишком дорого.
Наш младший сын, Бен, открывал посылки вместе с Ирвом и подолгу разглядывал гравюры еще до того, как научился читать. При виде новой посылки он восклицал: «Пахнет Диккенсом». Все наши дети читали Диккенса, но Бен, театральный режиссер, наверное, любил его больше всех. Само собой, что коллекция Диккенса достанется ему.