Мэрилин Ялом – Вопрос смерти и жизни (страница 8)
Я всегда буду благодарен Эмили за это письмо. Оно помогло мне смириться с мыслью, что пора оставить психотерапию.
Глава 6. Грустные мысли и новые надежды
Обычно в июне мы отмечаем сразу несколько семейных праздников: день рождения Ирва 13 июня, День отца 21 июня и годовщину нашей свадьбы 27 июня. Этот июнь особенный – мы празднуем шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы! Это значит, что теперь нас можно считать подлинным анахронизмом: не многие американцы перешагивают этот рубеж. Теперь люди женятся гораздо позже, чем в прошлом, – если женятся вообще. Мы планировали устроить торжество 27 июня, но впоследствии решили отложить празднование до тех пор, пока мне не станет «лучше».
В прошлом месяце я записалась в группу поддержки для пациентов с множественной миеломой. Встреча проходила в Стэнфорде, и к концу собрания я была полна решимости занять более активную позицию в отношении своей болезни. Хотя я восхищаюсь смелостью больных, которые решаются на радикальные способы лечения, такие как трансплантация стволовых клеток и костного мозга, сама я не хочу идти по этому пути. Меня также беспокоит вопрос о чрезмерном употреблении наркотических средств и «универсальных» препаратов, которые, возможно, стали основной причиной моего инсульта в феврале.
Похоже, облегченная химиотерапия, которую я получала в течение последнего месяца, не работает, и мне придется вернуться к более высоким дозировкам. Я боюсь этих изменений: в прошлый раз велкейд вызвал у меня сильные побочные эффекты, а я не хочу страдать в то короткое время, которое у меня осталось. Пока все, на что я готова согласиться, – это вернуться к уровню 2 (уровень 1 – это максимально возможная дозировка). Возможно, этого будет достаточно, чтобы остановить болезнь.
Это было очень сложное время и для меня, и для Ирва. Он всю жизнь проработал психотерапевтом и с трудом привыкает к мысли, что вынужден отказаться от консультирования. Конечно, Ирв будет сильно скучать по своей терапевтической практике, но я знаю, что он обязательно найдет способ сохранить свою профессиональную идентичность. Каждый день он отвечает на десятки электронных писем, по-прежнему проводит разовые консультации и выступает на конференциях терапевтов через
Кроме того, я беспокоюсь о его физическом состоянии. Особенно меня тревожат проблемы с чувством равновесия. Дома Ирв ходит с тростью, а на улице – с ходунками. Меня пугает мысль, что он может упасть и серьезно пораниться.
Хорошенькая пара: я страдаю миеломой, он – проблемами с сердцем и равновесием.
Два старика в последнем танце жизни.
В День отца наши дети и внуки приготовили любимые блюда Ирва и накрыли стол в нашем дворике. Обед получился сказочный: баклажаны, картофельное пюре, пастернак, жареная курица, салат и шоколадный торт. Нам так повезло, что у нас есть любящие дети, которые заботятся о нас и на которых мы всегда можем положиться. Как и большинство родителей, мы надеемся, что наши дети останутся «семьей» даже после того, как мы уйдем, хотя от нас, конечно, это уже не зависит.
Сейчас у всех наших детей и внуков все в порядке. Наша старшая внучка Лили и ее жена Алейда счастливы в браке, работают и недавно купили дом в Окленде. Я рада, что они живут в Сан-Франциско, где однополые браки разрешены. Наша вторая внучка, Алана, учится на последнем курсе медицинского колледжа в Тулейне и, как и ее мать, собирается стать акушером-гинекологом. Ленор, наша третья внучка, увлекается биологией и планирует поступать в магистратуру в Северо-Западном университете. Наш старший внук, Джейсон, окончил колледж в Японии и работает в архитектурной фирме, которая специализируется на строительстве за рубежом. Десмонд, наш второй внук, только что окончил колледж Хендрикса в Арканзасе и получил степень по математике и информатике. Как бабушка я счастлива, что все они занимаются любимым делом и активно строят карьеру.
И все же мне трудно смириться с тем, что я не успею увидеть, как вырастут мои три младших внука: шестилетний Эдриан, трехлетняя Майя и годовалая Палома – дети Бена и Анисы. С Эдрианом мы подружились благодаря детским стишкам. Я часто читала ему смешные стихотворения; со временем он выучил их наизусть и даже разыгрывал соответствующие сценки. Так и представляю, как он «сваливается во сне» в образе Шалтая-Болтая или убегает, как чашки и блюдца в стишке «Чудеса в решете». Теперь, когда моя жизнь подходит к концу, мне грустно, что я не увижу Эдриана, Майю и Палому подростками. Они забудут меня; в лучшем случае я останусь лишь мимолетным образом на задворках их памяти. Ну, разве что Эдриан, возможно, вспомнит бабушку, когда услышит детский стишок.
Сегодня я иду на инъекцию велкейда. Ирв, конечно, сам везет меня в больницу и, как всегда, остается со мной. Первым делом у меня берут кровь на анализ – быстрая и в целом безболезненная процедура. Результаты лабораторных исследований позволяют врачу определить точное количество препарата, необходимое для достижения оптимальной концентрации для человека моего роста и веса. Меня успокаивает такой индивидуальный подход, особенно после инсульта, от которого я чуть не умерла.
Инъекцию велкейда проводит медсестра. Сотрудники медицинского центра чрезвычайно расторопны и дружелюбны. Они отвечают на все мои вопросы, заботливо накрывают меня теплым одеялом и дают яблочный сок на случай, если мне захочется пить. Инъекция делается в область живота и длится всего несколько секунд. В кои-то веки я рада, что местами у меня есть лишний жирок.
Потом мы с Ирвом идем обедать в Стэнфордский торговый центр. Во время еды я осознаю, что на самом деле получаю удовольствие! Надеюсь, хорошее самочувствие сохранится как можно дольше.
Вопреки моим опасениям последствия от введения лекарства оказались незначительными. Одна из причин, по которой велкейд не вызывает ужасных побочных эффектов, состоит в том, что перед инъекцией я принимаю стероиды. Они снимают тревогу и придают бодрость. Правда, у них есть один недостаток – после приема я так плохо сплю, что вынуждена прибегать к мощным снотворным.
Однажды вечером к нам в гости приходят наши соседи Лиза и Герман. Мы едим пиццу, которую они принесли с собой. Десять лет назад у Лизы обнаружили рак молочной железы, и после интенсивного лечения, включавшего мастэктомию, лучевую терапию и химиотерапию, у нее наступила ремиссия. Я с облегчением слышу, что она тоже мучилась бессонницей в те дни, когда принимала стероиды, и прекрасно знает, какое влияние химиотерапия оказывает на мозг и мышление. Ее опыт заставляет мои симптомы казаться «нормальными» – в каком-то смысле даже эфемерными. Сейчас Лизе 65 лет; она продолжает вести полноценную жизнь, пышет энергией и вместе с мужем продолжает работать организационным психологом.
Я снова могу сидеть за компьютером, отвечать на электронные письма и писать. В свободное время я подбираю материал для Стэнфордского архива, в который мы сдаем бумаги и книги вот уже десять лет. Ирв поручил это мне, так как его, похоже, не волнует, что станется с его бумагами. Когда Ирв возражает, что никому эта писанина не нужна, я напоминаю ему, что два человека уже консультировались с его архивами: Сабина Гизигер для своего фильма «Лекарство Ялома» и Джеффри Берман для книги о наследии Ирва[15].
Я беру еще один ящик, набитый бумагами, и мое сердце снова сжимается от мысли, что большая часть нашей жизни умрет вместе с нами. Документы в архивах могут дать лишь ключ к пониманию природы индивидуального бытия. Именно исследователь, историк, биограф или кинорежиссер должен вдохнуть жизнь в материалы, которые бережно хранятся в библиотечных контейнерах. О некоторых документах, вроде двух статей, над которыми мы работали вместе с Ирвом – о чувстве вины и вдовах, – забыли даже мы сами. Когда и зачем они были написаны? Были ли они опубликованы?
Некоторые фрагменты нашего прошлого вызывают у меня улыбку – например, письмо 1998 года от писательницы Тилли Олсен, написанное ее неподражаемым мелким почерком. Тилли участвовала в программе публичных интервью, которые я организовала в Стэнфорде. Впоследствии все они вошли в сборник под названием «Женщины-писательницы Западного побережья»[16], содержащий превосходные фотографии Марго Дэвис. Тилли была невозможной и в то же время необычайно умной и талантливой. Однажды, выступая перед моими учениками в Стэнфорде, она огляделась вокруг и сказала: «В привилегиях нет ничего плохого. Просто они должны быть у каждого».
От многих бумаг давно следовало избавиться. Кому нужны эпитафии с сотен американских кладбищ? И все же мне больно выбрасывать эти документы. Каждая папка посвящена одному из кладбищ, которые мы посетили с моим сыном Ридом, когда путешествовали по США в поисках материала для нашей книги «Американские места упокоения». Миллионы людей воздвигали надгробные плиты над останками своих близких. Есть что-то утешительное в камне, на котором выгравировано имя вашего любимого, ибо камень – вечен. Я рада, что книга до сих пор переиздается.
Сортировка бумаг может вызвать сильные эмоциональные переживания у любого человека. Что касается меня, то я всегда много писала, а потому этот процесс иногда потрясает меня до глубины души. В одном из ящиков я нахожу документ под названием «Что для меня важно», написанный около десяти лет назад для выступления в Стэнфорде. Я ошеломлена. В моей нынешней ситуации содержание этой речи особенно актуально: