Мэрилин Ялом – Вопрос смерти и жизни (страница 14)
Мне говорят, что до библиотеки идти минут десять. Фактически библиотека Лейн примыкает к Стэнфордской больнице. Сиделка Мэрилин указывает общее направление, и я отправляюсь в путь. Но теперь в больнице все по-другому: я сразу теряюсь и несколько раз спрашиваю дорогу. Наконец какой-то человек проникается состраданием к старому чудаку с тростью, заблудившемуся в больничных коридорах, и предлагает меня проводить. Перед каждым отделением мы останавливаемся, и я показываю охранникам свое удостоверение сотрудника.
У входа в библиотеку я снова предъявляю свое удостоверение и с трепетом распахиваю дверь, предвкушая возвращение в знакомый читальный зал. Но моим мечтам не суждено сбыться:
Вместо этого я вижу ряды столов с компьютерами. Я оглядываюсь в поисках библиотекаря. Раньше здесь было много библиотекарей, в любой момент готовых прийти на помощь, но сейчас нет ни одного. Наконец я замечаю суровую женщину в дальнем углу зала, склонившуюся над клавиатурой.
Я подхожу к ней и спрашиваю:
– Не подскажете, как мне попасть в читальный зал? Когда я был здесь в последний раз – правда, это было давно, – он занимал большую часть первого этажа. Мне нужны современные журналы по психиатрии.
Она, кажется, сбита с толку и смотрит на меня так, словно я явился из другого века (что, конечно, так и есть).
– У нас больше нет бумажных журналов. Они все в электронном виде.
– Вы хотите сказать, что во всей этой библиотеке нет ни одного современного психиатрического журнала?
Женщина в замешательстве хмурится.
– Возможно, я видела парочку этажом ниже.
С этими словами она отворачивается и снова смотрит в монитор.
Я спускаюсь вниз, но и там вижу одни компьютеры. К счастью, в глубине зала я замечаю огромные стопки старых переплетенных журналов. Я нахожу раздел с журналами Американской психиатрической ассоциации, но стеллажи стоят слишком близко друг к другу. Проход настолько узкий, что протиснуться в него физически невозможно. Проходит несколько минут, прежде чем я делаю великое открытие: полки двигаются. Я подхожу к одному из стеллажей и со всей силы толкаю его, чтобы он отъехал в сторону. Когда между стеллажами образуется достаточно места, я вхожу в проход и начинаю перебирать журналы. Спустя несколько мгновений я слышу голоса и зловещий скрежет. Полки сдвигаются! Я с ужасом вспоминаю, что возле стеллажей видел (но проигнорировал) большую табличку с надписью:
Внезапно до меня доходит смысл этого послания, и я понимаю, что нужно убираться оттуда к чертовой матери. Я выскакиваю из прохода и с помощью другого вежливого гида возвращаюсь к Мэрилин. С тех пор я редко отваживаюсь отходить от ее постели.
В дополнение к лекарствам Мэрилин дают стероиды, которые помогают ей переносить еженедельные вливания и обеспечивают хорошее самочувствие в течение следующих сорока восьми часов. Но к пятнице у нее неизменно появляются неприятные симптомы, включая тошноту, диарею, дрожь и сильную усталость. Мне кажется, что последние четыре недели тянулись целую вечность. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме Мэрилин и нашего предстоящего визита к онкологу. Я чувствую напряжение и подавленность. Мужество Мэрилин не перестает меня удивлять. Она отлично справляется, хотя ее состояние меняется изо дня в день. Однажды, только что вернувшись из магазина, я услышал, как она зовет меня со своего обычного места на диване в гостиной. Она дрожала и попросила теплые одеяла, которые я тут же принес. Через два часа она почувствовала себя лучше и поужинала, как обычно, куриным супом и яблочным соком.
По мере приближения четверга я все больше сомневаюсь в том, что на самом деле сказала доктор М. Кажется, она говорила, что по меньшей мере треть пациентов не переносят новое лечение. К счастью, Мэрилин не оказалась в их числе. Затем, насколько я помню, доктор М. сказала, что из оставшихся больных у двух третей наблюдается положительная динамика. Но как быть с теми, кто не реагирует на лекарство? Что она сказала о них? Подразумевается ли, что других вариантов лечения не существует? Помнится, я решил не задавать этот вопрос в присутствии Мэрилин.
К вечеру вторника, за два дня до приема, моя тревога достигает пика. Я звоню своей дочери Ив и своему другу Дэвиду Шпигелю, которые тоже присутствовали на последней встрече с онкологом, и спрашиваю их, что они помнят. «Доктор М.
На протяжении всех этих испытаний Мэрилин остается внешне спокойной, гораздо спокойнее меня, и при каждой возможности старается унять мою тревогу. Но она снова и снова говорит о самоубийстве с помощью врача. Я думаю, что ассистированное самоубийство невозможно, когда есть эффективные методы лечения, но пока ничего не говорю. Со временем она сама это узнает. Я постоянно напоминаю ей обо всех драгоценных моментах, которые скрашивают наши дни. «Помнишь, – говорю я, – как весело мы провели тот вечер, когда к нам приезжала наша внучка Ленор и мы искали в телевизионных приложениях хороший японский фильм? А те чудесные минуты, когда мы просто держимся за руки? Подумай об этом, подумай о том, как нам повезло. Наше сознание – самое ценное, что у нас есть. Я наслаждаюсь каждой минутой; другого такого шанса не будет. Как ты можешь просто отказаться от него?»
«Ты не слушаешь, – отвечает она. – Я осознаю ценность сознания, но не могу объяснить тебе, насколько плохо я себя чувствую. Ты никогда не испытывал ничего подобного. Если бы не ты, я бы давно нашла способ покончить с этим».
Я слушаю. Неужели она права?
Я вспоминаю времена, когда мне было плохо. Хуже всего было несколько десятилетий назад, когда мы вернулись с Багам, где я подхватил какую-то тропическую инфекцию. Лихорадка изводила меня месяцами. Я обращался к лучшим специалистам по тропической медицине, но все было напрасно. У меня часто кружилась голова, меня тошнило, и я неделями лежал пластом. В конце концов я пошел в спортзал, нашел тренера и буквально заставил себя восстановиться после шести месяцев болезни. Но за все это время я ни разу не подумал о самоубийстве, сказал я Мэрилин. Я верил, что моя болезнь пройдет, а жизнь слишком драгоценна. Многие годы меня мучили приступы головокружения – это было ужасно, – но каким-то образом я выстоял. Теперь я и не вспомню, когда в последний раз у меня кружилась голова. Конечно, глупо сравнивать мою болезнь с ее. Возможно, Мэрилин права; возможно, я недооцениваю степень ее страданий. Я должен смотреть на жизнь с ее точки зрения.
Наконец-то наступает четверг – день нашей встречи с доктором М. Сегодня мы узнаем, работает ли иммуноглобулиновая терапия. Поскольку я теряю веру в свою способность адекватно воспринимать чужие слова, я прошу наших близких друзей Дэвида Шпигеля и его жену Хелен Блау сопровождать нас. На приеме выясняется, что часть необходимых анализов еще не готова. Я разочарован. Существует два маркера, которые могли бы сообщить нам о реакции Мэрилин. Один маркер оказался положительным, но другой пока не сделали.
Я задаю пару вопросов доктору М. и говорю, что с нетерпением ждал этого дня в надежде узнать, работает ли иммуноглобулин. Правильно ли я делал, что ожидал получить ответ сегодня?
Доктор М. говорит, что я не ошибся, и просит прощения, что не выписала направление на второе исследование. Она обещает сделать это немедленно. После приема мы должны зайти в лабораторию и сдать кровь. Доктор М. заверяет нас, что завтра же позвонит Мэрилин и сообщит результаты.
– И последний вопрос на сегодня, – говорю я. – Если иммуноглобулин не поможет, есть ли другие варианты?
– Несколько, – отвечает доктор М.
Я смотрю на Мэрилин и вижу, что она качает головой. Движение почти незаметно, но я понимаю, что она хочет сказать: «Забудь об этом. С меня хватит. Я больше не буду проходить никакого лечения».
За несколько минут до конца приема Мэрилин рассказывает о том, почему она не боится смерти, и цитирует отрывки из моей книги «Вглядываясь в солнце», включая фразу Ницше «умереть вовремя». Она говорит, что ни о чем не жалеет – у нее была замечательная жизнь. Слушая ее, я чувствую гордость: за нее, за четкость ее формулировок, за ее выдержку. Доктор М. тоже тронута ее словами; на прощание она обнимает Мэрилин и говорит, какая она молодец.
За последние недели я несколько раз видел сны, но, как ни странно, не могу припомнить ни одного. В ночь после встречи с онкологом я сплю беспокойно и отчетливо помню фрагмент длинного, пугающего сна. Я держу в руках большой чемодан и стою на обочине пустынной дороги. Что-то неприятное предшествовало этому, но что – я не могу вспомнить. Наконец появляется машина. Водитель останавливается и предлагает меня подвезти. В его лице есть что-то отталкивающее, почти дьявольское: я не доверяю ему. Я тайком фотографирую его номерной знак и отправляю снимок на электронную почту знакомого. Я отказываюсь садиться в машину: мы долго молчим, пока он наконец не уезжает. Последнее, что я помню, – я стою один на обочине в полной темноте. Машин нет. Я не знаю, что делать и куда идти.