Мэрилин Маркс – Принц запретов (страница 6)
Я не стала наливать себе кофе:
– Не меняй тему.
– А я и не меняю. – Томми опустился на стул напротив, потирая виски. – У меня не было выбора. Нам же очень нужны деньги.
– Я неплохо зарабатываю у аптекаря.
Мы с мистером Лэйни договорились о сотрудничестве при условии, что никто о нем не узнает. Кому в Фэйрвиле захочется судачить о том, что на него работает юная сатанистка? По воскресеньям, пока все собирались в церкви, я приносила аптекарю кору ивы, боярышник, примулу и другие сезонные растения по запросу. Половина города лечилась снадобьями с дьявольской фермы и даже не догадывалась об этом.
– Этого мало. – Томми достал из кармана письмо и швырнул его на столешницу. – Дело дрянь, кроха.
Дыхание у меня перехватило. Я вцепилась в бумагу взмокшими пальцами и перечитала письмо раз, второй, третий – чтобы уж наверняка.
Я покачала головой:
– В прошлом месяце мы заплатили за дом вовремя.
– И все равно остались должны целых пять сотен. – Томми забрал у меня письмо. – Я сделал все, что мог, слышишь? Мне жаль, что ничего не вышло, жаль, что в прошлом году не было дождей, жаль, что мы не сможем сохранить наш дом, но отца нет уже шесть месяцев, а мы не можем…
–
– Нет, Адди, – припечатал он, точно вынес смертный приговор, и болезненно поджал губы. – Я любил папу ничуть не меньше твоего и никогда слова дурного о нем не скажу, но удачливым дельцом его не назовешь. Он купил эти земли от жадности, а не от большого ума, и, даже когда нас было трое, мы едва держались на плаву. Вдвоем же мы точно не справимся, Адди, тут нечего больше и пытаться. Надо что-то менять.
У меня защипало глаза. Я отвернулась, стиснула зубы, вытерла слезы.
– Первое время я буду получать триста долларов в месяц. Это хорошие деньги, Адди, и я знаю, как ты прикипела к этому дому, но, может, когда мы поживем в Нью-Йорке немного…
Я резко его перебила:
– То есть как в Нью-Йорке?
– Моя новая контора – на Манхэттене.
Я снова покачала головой:
– Тогда ты никуда не поедешь.
– Поеду. А ты со мной, – отрезал Томми, постукивая по ручке своей чашки и не обращая внимания на мое лицо, к которому с каждым мигом все сильнее приливал жар. – У нас больше нет дома. Папа теперь с матушкой и Господом. Тебе уже двадцать, ты молодая девушка, и пришла пора покинуть эти края. Ничего хорошего они тебе не подарили.
Я стукнула ладонями по столешнице. Стеклянная лампа, стоявшая в центре, задрожала.
– Это место мне необходимо. Томми, ты же знаешь, что уехать я не могу. Это небезопасно.
Брат уставился на меня. Я никогда не признавалась в этом никому, кроме себя самой, но порой, когда я вот так смотрела на него анфас, мне казалось, что я говорю с двумя разными людьми одновременно. Правая часть лица с гладкой кожей, здоровым глазом теплого карего цвета и шаловливой полуулыбкой, которая сводила с ума всю женскую половину Фэйрвиля, принадлежала моему старшему брату, тому самому нескладному подростку, который вырезал мне деревянных лошадок и учил меня читать, человеку, с которым мы были одним целым. А левая часть, пустая оболочка, вернувшаяся с войны, обожженная и покрытая шрамами, неузнаваемая, холодная и отрешенная, казалось, принадлежит незнакомцу, с которым у меня нет ничего общего.
Это чувство усилилось, когда брат произнес:
– Адди, наш папа был сумасшедшим. Он очень тебя любил, но не принес тебе ничего, кроме боли.
Я вскочила на ноги, не обращая внимания на гримасу, исказившую лицо Томми. Мой стул громко опрокинулся на пол. Большие часы в гостиной пробили трижды, деревянная дверь хлопнула у меня за спиной, вдалеке прогремел гром. Я не стала возвращаться в дом, чтобы удостовериться, что Томми выключил слуховой аппарат.
Глава третья
Мы спускаемся к реке.
Колокольчики позвякивали у моих лодыжек, а внутренний шов платья тер шею. В небе то тут, то там вспыхивали молнии, вдалеке гремел гром, но я не обращала внимания на надвигающуюся грозу и решительно приближалась к реке с мешочком соли. Полгода назад папа испустил последнее дыхание у самой кромки воды – такой была его последняя воля, которую он прошептал во время такого сильного приступа кашля, что даже мне стало понятно: ему уже не выкарабкаться. Но пусть он умер, а его старая гитара с прошлой весны стояла без дела у его кровати, вся в пыли, у меня в голове по-прежнему звучала мелодия и его хриплый баритон, выводящий первые строки песни:
Я зажмурилась и медленно вдохнула, отдаваясь мыслям. Томми вечно твердит, что мои видения не имеют с реальностью ничего общего, но тогда получается, что я выдумала эту сцену с папой у реки несколько месяцев тому назад? Нет, у меня остались одни только воспоминания, ритуалы, которым меня обучил отец, и песня, которую я знала до того хорошо, что могла спеть и во сне.
Я сняла обувь и положила ее на островок сухой травы, чтобы дальше пройтись по влажной земле босиком. Отстегнула от пояса мешочек с солью и начала обходить наш дом. Мое тело тут же словно бы наполнил тихий гул – чувство животрепещущей сопричастности.
– Мы спускаемся к реке… – пробормотала я, но язык сегодня не слушался, как и во многие другие дни. Но мне живо представилось, как папа выводит своим бархатным, низким голосом заветные слова и как его седеющая борода подергивается на каждом слоге.
В небе совсем недалеко от меня полыхнула молния. Оставаться на улице в такую грозу было опасно, а уж среди высоких деревьев и рядом с водой тем более, но я должна была закончить. Казалось, если я хоть один раз пренебрегу папиной литургией, я забуду ее насовсем. Я никогда не пела. Пел всегда он. Он был голосом, который я отринула, а Томми потерял, когда лишился слуха. Но оставался еще танец, и я плясала, как в старые добрые времена, подняв лицо к небу и шлепая по грязи, а ветер трепал мои волосы и холодил затылок.
На той стороне реки застонали от ветра рослые сосны и ели, зашуршали листья на протянутых к небесам ветках, а тени запрыгали по воде. Я двинулась в обход нашего дома по выжженной тропке, траву на ней разъела соль, которую мы сыпали изо дня в день на протяжении многих лет. Ветер носился по реке, пробирал меня до костей, но я упрямо шла, рассыпая соль, бормоча себе под нос, выдерживая ритм, пока наконец не закрыла глаза и не начала двигаться по памяти. Мои плечи покачивались в такт порывам ветра, подол платья хлестал по лодыжкам. Стоило мне с головой погрузиться в мелодию, как память стала воскрешать не только папин голос, но и мелодичные переливы его призрачной гитары.