Мэрилин Маркс – Принц запретов (страница 2)

– Я отведу Скаута в конюшню, а ты пока накрывай стол к ужину, – сказал папа.

Я кивнула, а сама пошла к реке.

Фигура у дальнего берега была одета во все белоснежное, начиная с атласных туфелек и заканчивая пышной вуалью. Белыми были и волосы, рассыпавшиеся по плечам, и глаза без зрачков. Белизну разбавляла только зеленая военная форма, пропитавшаяся кровью, – дама стирала ее на мелководье. Она опустила куртку в воду, и тут же рядом с ней зазмеилась, будто алая ленточка, тонкая струйка.

Я остановилась на скользких камнях и уставилась на фигуру.

– А ты, должно быть, давно предчувствовала мое появление? – спросила она.

И тут я заговорила. Впервые за восемь месяцев. Это случилось вопреки моей воле – что-то в собеседнице так и требовало ответа, а противиться ее приказу я не могла. Каждое слово все сильнее царапало горло, а голос сухо шелестел, как осенние листья на каменистом берегу.

– Мне нельзя разговаривать с дьявольским народцем!

Ее губы тронула улыбка. Острые, точно бритва, зубы замерцали в свете звезд.

– Никакие не черти, а феи, крошка.

Я сглотнула и обвела взглядом кромку леса. Знакомые создания испарились. Даже насекомые с птицами и те притихли среди деревьев.

– Как это вы сидите в воде? Папа говорит, что черти боятся железа.

– Не все, но многие. – Ее голос потрескивал, как огонь в камине, но был холоден, словно только что разрытая земля.

– Выходит, вы из их числа?

Она подняла на меня молочно-белые глаза. Я отшатнулась.

– Тебе известно мое имя, – ответила она.

Чистая правда, вот только я не хотела говорить его вслух. Я чувствовала ее присутствие уже не один месяц.

Мое сердце ухнуло вниз, на самое дно реки.

– Вы забрали моего брата?

– Вопрос еще не решен. – Она провела большим пальцем по дыре на нагрудном кармане солдатской куртки. Из нее тут же полилась кровь, будто из раны. – В конце концов, моя истинная цель – ты.

По моим рукам побежали мурашки.

– Я? Почему?

Она склонила голову набок, буравя меня взглядом пустых глаз:

– Потому что ты меня обманула.

– Мэм, ни в чем я вас не обманывала…

– Не прикидывайся, крошка. – Она выпустила военную форму из рук. Ткань стала пунцовой, пошла алыми пузырями, а в следующий миг течение унесло куртку прочь. – Он думал, что можно меня обдурить, чтобы спасти тебе жизнь, но забыл самое главное правило. В итоге я всегда получаю то, что хочу.

У меня за спиной, на крыльце, зажегся свет. Двор прорезал папин медленный свист. Его подошвы захлюпали по грязи, вскоре он скрылся в доме. Я нырнула поглубже в траву.

– Вы о моем отце?

Она отрицательно покачала головой.

– О дьяволе? – переспросила я.

Дама хищно улыбнулась:

– Так ты его называешь?

Ладони у меня похолодели и стали липкими от пота. Я пожала плечами. Ее гортанный смех разлился в ночи.

– Когда он наконец-то тебя отыщет… когда схватит своими когтями… – Смех сменился вздохами, и собеседница поманила меня рукой. – Заключим сделку, а, Аделина? – Подол ее великолепного платья колыхался и топорщился у ног, повинуясь течению. – Томас вернется домой, если ты взамен отдашь мне кое-что. Не сегодня и не завтра, через много лет, но это непременно случится.

Ради Томми я готова отдать все.

– А чего вы хотите?

– Твою жизнь. – Она так легко произнесла эти слова, будто они совсем ничего не значили. – Ты умрешь при родах. Погибнешь так, как и должна была.

Страх просочился мне под кожу. Казалось, до родов еще целая вечность, ведь я в свои юные годы пока не задумывалась ни о браке, ни о детях. К тому же можно ведь прожить без супружества! Лишь бы рядом были папа, Томми и их забота.

И все же стоило расспросить ее поподробнее.

– А если я откажусь?

Она вскинула руки над головой, пародируя мой любимый балет.

– «Их удел – не возражать. Смело, без расспросов в бой идти и погибать»[2].

Я сразу узнала стихотворение. Как его забудешь!

У меня пропало желание есть, спать, говорить… жить. Папа и Томми – вот все, что у меня было, все, вокруг чего вертелся мой одиннадцатилетний разум. Жизни без них я не знала, поэтому для меня ее не существовало вовсе.

Я кивнула. Ледяной ветер пронесся над рекой, и Женщина в Белом исчезла. Отныне моя судьба была предрешена.

Жизнь продолжалась своим чередом. Я продолжала молчать, предпочитая изъясняться танцами или рисунками. Но зато начала есть. Вернулся и сон. Ночевала я в изножье папиной кровати, свернувшись как щенок, прижимая к себе рубашку Томми. Спалось мне бестревожно, ведь я понимала, что спасла брата.

А потом пришел ноябрь 1918 года. Мировая война закончилась. Злодеев-немцев разгромили. И Томас Колтон отправился домой.

Я ждала во дворе, наматывая круги рядом с папой. На мне была моя самая нарядная одежда. Волосы я украсила единственной чистой лентой. Платье было синее, а чулки желтые. Томми обещал купить мне белые туфельки на солдатское жалованье, и мне очень хотелось, чтобы мой наряд к ним подходил. Но сперва, думалось мне, я крепко-крепко обниму брата и узнаю, не дочитал ли он нашу книгу без меня. Пусть стихотворения Теннисона уже успели стереться из моей памяти.

Вдали что-то зашумело, и на дороге, ведущей к нашим землям, появился грузовик. Подъехав к мосту, он сбавил скорость. Я вся аж дрожала от нетерпения в своих стареньких тапочках. Папа бросил на меня предупреждающий взгляд, и я сцепила руки за спиной. Я еще ни о чем не догадывалась, а папины слова «когда его будут заносить, не пялься» еще сильнее сбили меня с толку.

Я машинально кивнула. Грузовик остановился. Из кабины появилось трое солдат. Они обошли машину и, перебросившись горсткой слов, вытащили из кузова каталку. На ней, среди серовато-белых простыней, лежало нечто. Какое-то существо. Но никак не Томми.

Пока солдаты заносили каталку на крыльцо, я разглядела прядь волос того же пшеничного оттенка, что и у меня. Поймала пустой взгляд шоколадно-карего глаза. Все тело было скрыто бинтами.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла проронить ни слова. Солдаты остановились, посмотрели на меня, на папу, на съежившееся тело среди простыней. Никто не прерывал молчания. Томми занесли в дом. Белые туфельки мне так и не купили. И книжку мы не дочитали.

Потянулись такие дни, словно война и не заканчивалась. Томми не покидал своей комнаты, а папа не пускал меня к нему. Мы всеми силами старались подзаработать. Несколько мучительных недель я даже одевалась под мальчика и ходила с другими ребятами на шахты, пока у меня не появился такой сильный кашель, что папа запретил мне туда возвращаться. Все деньги шли на лекарства, бинты, врачей и специальные «сережки», которые должны были вернуть Томми слух.

Я по-прежнему молчала. И ничего не ела. В те редкие ночи, когда мне удавалось уснуть, меня будили крики Томми, доносившиеся из его темной спальни. Он всегда повторял одно и то же слово, снова и снова. Аргон. А одной декабрьской ночью крик раздался из гостиной. Я приоткрыла дверь своей комнаты. По половицам разлился желтый свет, горящий в коридоре.

– Томми, успокойся.

Что-то разбилось. По коридору прокатились гортанные стоны и шепот. «Граната, где же эта чертова граната?.. Аргон. Капитан погиб. Аргон. Убейте меня. Убейте меня. Убейте меня». И так по кругу, снова и снова.

Я на цыпочках вышла в коридор. Снова глухой удар об пол. Тяжелое дыхание, а следом пронзительный вопль. Опять удары – и вот уже папа прижал Томми к полу прямо под портретом мамы в ее лучшем парадном платье. Чуть ниже портрета папа повесил боевую награду Томми – медаль, которую ему вручили за героизм. За то, что побеждал злодеев.

Томми снова утробно прокричал.

– Тише, мальчик мой. Сестренку напугаешь.

– Я тебя не слышу. – С губ брата сорвался истошный вопль, пробравший меня до самых костей. – Я тебя совсем не слышу, папа. Не слышу, не слышу, не… – Папа потянулся к уху Томми, чтобы поправить специальную металлическую сережку. – Убери руки!

Он толкнул папу. С такой силой, что тот отлетел и свалил один из деревянных обеденных стульев. В воздух взвилась россыпь щепок. Томми повторял все те же слова: «Граната. Капитан. Аргон. Убейте меня». Стук его быстрых шагов гулким эхом расплывался по коридору, он исступленно хлестал себя по лицу – по левой его стороне, где кожа была изуродована и напоминала потекший воск, который кто-то перемешал.

Я всхлипнула. Томми впился в меня взглядом. Глаза у него были такие красные и опухшие, что привычного шоколадного оттенка было не разглядеть.

– Аделина.

Я отступила на шаг назад. Голос Томми прервал глухой треск.

– Адди, – продолжил он.

Папа простонал у его ног и приподнялся. Я снова попятилась.