Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 96)
– Где-нибудь в Форрест-парке?
– Ну да. Я хотел спросить вашего разрешения поискать в окрестностях, если можно.
– Чувствуйте себя как дома. Боюсь, что земли лесничества вне моей юрисдикции, но луга и приусадебные угодья – в полном вашем распоряжении. Бродите где хотите. Но что именно вы намерены искать? Ведь если что и было, так теперь наверняка погребено под несколькими футами земли и леса?
– О да. Я как раз гадал, не наведете ли вы меня на мысль. Вы не припоминаете ничего такого вроде карьера, что-то похожее на заросшую яму или искусственную насыпь… ну, знаете, что-нибудь в этом роде?
– Так сразу в голову не приходит, но я подумаю. Единственный котлован на моей памяти – это старый ледник рядом с Форрест-лоджем. Это действительно глубокая яма под деревьями, но вряд ли… постойте-ка!
Адам умолк на полуслове, свел брови в напряженной попытке припомнить. Я наблюдала за ним с легким волнением, Дональд – спокойно и безмятежно. Вне всякого сомнения, он куда лучше меня знал, что «открытия» если и приходят точно гром среди ясного неба, то крайне редко.
– Ледник, – повторил Адам. – Я упомянул про ледник – и что-то сработало. Минуточку… не уверен, но где-то, когда-то, в далеком детстве, сдается мне… что-то такое я видел в Форресте. Камень… готов поклясться, что римский. – Он подумал еще минуту, затем покачал головой. – Нет, ушло. Может, именно их я и видел? Плиты в каменоломне?
– Вряд ли, разве что лето выдалось очень сухое; да вы бы их и не заметили, если только они не лежали еще ближе к поверхности, чем сейчас. Верно, Аннабель?
– Вне всякого сомнения. Да в любом случае никто, кроме эксперта, и не заподозрит, что это римские плиты. Мне они показались самыми что ни на есть обыкновенными, а ребенок вообще не обратил бы внимания.
– Справедливо. Не вспомните ли еще чего-нибудь, сэр? Почему вы решили, что камень этот римского происхождения? При чем тут ледник? Кстати, что такое ледник?
– Что-то вроде примитивного холодильника. Их обычно строили где-нибудь в угодьях больших усадеб, в восемнадцатом веке, – пояснил Адам. – Огромные прямоугольные ямы; как правило, их выкапывали в глубине леса, где прохладно. Венчала такую яму изогнутая крыша, свес ее приходился вровень с землей, а с одной стороны делалась дверь, прямо над ямой. Зимой на озере вырубали глыбы льда – за домом есть небольшая заводь – и хранили их под землей, переложив соломой, чтобы впоследствии использовать летом. Ледник Форрестов стоит в лесу рядом со старым охотничьим домиком.
– Тогда вы там и могли видеть камень, верно? Строители более позднего времени обычно с превеликой охотой использовали римские камни. Плиты качественные, правильной формы, недурно обтесанные… Если в старом карьере оставалось несколько таких плит выше уровня воды, местный строитель восемнадцатого века вполне мог извлечь их и…
– Погреба! – воскликнул Адам. – Вот оно! Не ледник, нет; туда нас не пускали: считалось, что место это опасное, и там всегда висел замок. В погреба нам тоже лазать не разрешалось, но погреба – иное дело; захочешь – так проберешься. – Он усмехнулся. – Я знал, что есть в этом воспоминании привкус тайны и отсвет свечей; кстати, вот почему мы о находке никому и словом не обмолвились. Совсем из памяти изгладилось – вот только сейчас пришло в голову. Да, я вполне уверен: дело было в погребах Форреста. Ничего больше не помню; вот только то, что на миг нас изрядно заинтриговала резьба по камню, как это у детей водится. Плита была перевернута, и разобрать, что там написано, оказалось непросто, даже если бы мы могли…
– Написано?
Из уст Дональда это слово прозвучало непривычно резко.
Адам изумленно вскинул глаза:
– Ну да. Вы же сами сказали, что на камнях видна резьба! Там были буквы, как мне помнится, и еще изображение какого-то зверя…
– Я говорил про зарубки, а не резьбу, – поправил Дональд. – Если память вас не подводит, похоже на то, что вам посчастливилось обнаружить надпись. Я-то видел всего лишь следы механической обработки, следы долота. Вот такие…
Археолог порылся во внутреннем кармане и извлек толстую пачку бумаг. Там обнаружились (помимо бумажника, дюжины-другой писем и водительских прав) военно-топографическая карта и брошюрка, подозрительно похожая (хотя с какой бы стати?) на таблицу логарифмов. Дональд рассеянно оглядел эту кипу, выбрал старый конверт, на котором я отчетливо разглядела марку двухлетней давности, а остальное засунул в карман.
Адам вручил ему карандаш.
– Спасибо. Так вот, видел я что-то в этом роде, – проговорил Дональд, рисуя на обтрепанном конверте на изумление экономно и точно.
Он вручил рисунок Адаму, тот внимательно изучил изображение.
– Понятно. Нет, эта штука ничего мне не говорит. Мне бы и в голову не пришло, что передо мной римская плита – даже сейчас, а уж тем паче десять лет назад. Что ж, вывод напрашивается сам собой: надо пойти и посмотреть, верно? Любопытно, просто дух захватывает! Если окажется, что надпись эта оставлена, скажем, Девятым легионом, означает ли это, что былое величие Форрестов возродится, точно феникс из пепла?
– Ну, – отозвался Дональд осторожно, – есть шанс, что по телевизору покажут… Дом превратился в развалины, верно? А погреба досягаемы?
– Думаю, спуститься можно. Излишне говорить, что осторожность не помешает: я не уверен, в каком они состоянии. Но вы, безусловно, вольны побывать где угодно. Дайте-ка я начерчу вам план…
Адам взял с ближайшей полки листок бумаги – что-то вроде бланка – и разложил его на скамейке. Дональд вернул карандаш. Я шагнула ближе – посмотреть. Адам провел несколько линий, затем с приглушенным возгласом досады стянул хлопчатобумажные перчатки, бросил их на скамью и снова взялся за карандаш.
– Не могу в них писать. Вы не возражаете?
– С какой стати?
И вдруг я увидела. Руки его были страшнейшим образом обезображены, должно быть вследствие ожогов. Белая, мертвая на вид кожа отливала зеркальным блеском, точно полиэтилен, и тут и там ее стягивали складками багровые шрамы; форма этих рук, равно как и фигура и черты лица, некогда отличалась безупречностью линий, но увечья обезобразили и их, превратили в нечто жуткое, кошмарное. Такое лучше прятать от посторонних глаз; так Адам и поступал до сих пор. Вот что еще, оказывается, скрыло романтическое лунное зарево!
Должно быть, задохнувшись от неожиданности, я не сдержала легкого восклицания. Карандаш в руке Адама дрогнул, владелец Форрест-парка взглянул на меня.
Наверное, большинство людей так и смотрят – потрясенно, с болезненным отвращением, а потом быстро отворачиваются, ничего не сказав, переводя разговор на другое, притворяясь, что ничего не заметили…
– Ох, Адам, твои руки, твои бедные руки… Что с ними случилось? – воскликнула я.
– Я их сжег.
Пожар в Форресте. Его жена. «К тому времени пламя охватило постель. Ему удалось стянуть с нее одеяло и отнести ее вниз».
Адам протянул обезображенную руку к перчаткам. Не сводя глаз с моего лица, он мягко проговорил:
– Лучше надену-ка я их. Прости, я забыл, что тебе ничего не известно. В первый раз всегда испытываешь что-то вроде шока.
– Я… не важно. Не надо… ради меня… Мне… мне пора идти.
Я слепо потянулась к корзинке. Горячие, неуемные слезы обжигали мне щеки. Я напрочь позабыла о Дональде, пока не услышала его: «Вот, возьмите», – и корзинку всунули мне в руки.
– Мне давно пора, – пролепетала я. – До свидания.
И, не взглянув на обоих, опустив голову к самой корзинке, развернулась и почти выбежала из упаковочного сарая.
Я отчетливо ощущала, что позади меня воцарилась тишина и Адам, резко выпрямившись, по-прежнему держа в руках карандаш, смотрит мне вслед.
Глава 14
Так сложилось, что клубники и впрямь оказалось более чем достаточно. Жюли не вернулась.
Ужин, пусть изумительно вкусный, праздничным назвать было трудно. Точно все скопившееся напряжение последних дней сгустилось над столом тем вечером, постепенно нарастая, точно грозовые облака, неумолимо застывшие у горизонта снаружи.
Кон вернулся рано, притихший, настороженный; от носа к подбородку пролегли морщины, которых я прежде не замечала. Полуденный отдых явно пошел дедушке на пользу: он обводил взглядом стол, отмечая томительное ощущение ожидания, явственно нависающее в воздухе, и глаза его преехидно поблескивали. Настал его звездный час – и дедушка об этом знал.
Для того чтобы довести напряженность до крайней точки, не хватало разве что отсутствия Жюли. Поначалу предполагалось, что девушка всего лишь запаздывает, но по мере того как трапеза близилась к концу и становилось ясно, что Жюли вообще не приедет, дедушка принялся с невыносимой частотой прохаживаться по поводу забывчивости и неблагодарности молодежи. Задумывались эти реплики, чтобы вызвать жалость, а на самом деле звучали до крайности желчно и сварливо.
Кон ел да помалкивал, но в демонстративном молчании этом словно бы ощущался вызов. Видно было, что дедушка именно так и считает: он сурово посверкивал глазами из-под насупленных бровей и пару раз едва удержался от колкости и подначки вроде тех, которыми изводил внучатого племянника вот уже не первый день.
Я по возможности отвлекала огонь на себя, бессовестно щебетала о пустяках и имела сомнительное удовольствие сосредоточить внимание старика на своей персоне: внимание по большей части благосклонное – причем настолько подчеркнуто-благосклонное, что пару раз взгляд Кона скрестился с моим – точно сверкнула синяя сталь. Ничего, думала я, потом, когда он узнает, когда его мятежное, мучительное честолюбие наконец-то утихомирится, все уладится, все будет хорошо…