Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 81)

– …Нет, честно, Аннабель, это святая правда. Каждое слово. Истинно, как Благовещение.

– Что-то не верится. Похоже, ты просто не знаешь значения слова «Благовещение».

– Благая весть.

– Боже!

– Так и думала, что ты будешь потрясена, – самодовольно заметила Жюли.

– Полагаю, ты набралась этого от Дональда?

– Всего хорошего?.. Да, наверное.

Голос у нее заметно увял. Я поглядела на девушку и бросила пробный шар:

– Он очень славный.

– Да-да, я знаю, – без малейшего энтузиазма согласилась Жюли.

Сорвав сухой стебелек прошлогодней полыни, она бесцельно стегала на ходу лютики, тянувшиеся вдоль дорожки, где мы шли.

– Не обращай внимания на миссис Бейтс. Свадьбы и похороны для нее – хлеб насущный.

– Знаю. И не обращаю. Пусть себе приходит к каким угодно выводам.

– Вот и ограда. Пойдем дальше?

– Нет. Давай поищем, где можно сесть.

– Приступки вполне сойдут. Там сухо.

Мы вскарабкались на приступки у изгороди и бок о бок уселись на широкой перекладине, спиной к дому. Стоял очередной тихий вечер, деревья у края луга недвижно замерли в сумеречном воздухе. Справа от нас тропинка отходила от реки, а здесь вдоль нее тянулись плакучие ивы, распустив по воде длинные кудри.

– Знаешь, – снова начала я, – боюсь, я тоже пришла к определенным выводам. И надеялась, что они справедливы.

– Ты о чем?

Я засмеялась:

– Я с первого же взгляда просто влюбилась в твоего Дональда.

Ее лицо на мгновение вспыхнуло.

– Никто не устоит. Я вот тоже. Он такой… такой лапочка. Даже когда я с ним скверно себя веду, ну как сегодня, он все равно такой же. Он – ох, он такой надежный!.. – Она закончила тоном, в котором звучало более уныния, чем пылких чувств: – И я его просто обожаю, правда-правда.

– Тогда в чем же дело?

– Не знаю.

Я не торопила ее. Жюли вытянула ногу вперед и внимательно разглядывала сандалию.

– Это правда. Я хочу выйти за него замуж. По большей части мне ничего так не хочется, как выйти за него и побыстрее. Но иногда, внезапно… – Короткая пауза. – На самом деле он еще меня не звал.

Я улыбнулась:

– Ну, у вас целых три недели впереди.

– Да. – Она наморщила лоб и вздохнула. – Ох, Аннабель, это такая докука, правда? Если бы кто-нибудь мог сказать подобно тому, как они пишут в книжках, но когда все происходит на самом деле, это совсем по-другому. Я имею в виду…

– По-моему, тебе не стоит так уж сильно переживать. В конце концов, у тебя еще уйма времени. Тебе всего девятнадцать.

– Я знаю.

Очередной вздох и унылое молчание.

Спустя минуту я снова заговорила:

– Может, ты предпочла бы поговорить о чем-нибудь другом? Ты вовсе не обязана мне ничего рассказывать, если не хочешь.

– Да нет же, еще как хочу. Мне ужасно хотелось с тобой повидаться еще и по этой причине. Понимаешь, я думала, ты разберешься.

– Моя дорогая, – беспомощно промолвила я.

– Ох, я понимаю, ты его еще не знаешь. Но когда узнаешь…

– Я не то имела в виду. Я хочу сказать, почему ты так свято уверена, что я смогу тебе помочь? Ты же знаешь, как я и у себя-то в жизни все запутала.

Наверное, я ждала в ответ обычный и чисто автоматический отклик, каких-нибудь великодушных возражений – однако ничуть не бывало.

– В том-то и дело, – немедленно отозвалась Жюли. – Те, у кого все всегда идет себе заведенным порядком – они, ну, они не становятся мудрее. И у них никогда не хватает времени подумать, что делает жизнь с другими людьми. А вот если ты сам страдал, то как раз можешь себе представить и как другие страдали. Становишься восприимчивей. Мне всегда казалось, что это единственная польза, которую приносит боль. Говорят, надо, мол, радоваться страданиям, ибо они возвышают душу, – чепуха. Надо всегда, если можешь, избегать боли и страданий, как болезни… но если уж приходится переносить несчастья, пусть они хотя бы делают тебя добрее. Это ведь самое главное – доброта, правда?

– Жюли, даже не знаю. Я и сама для себя-то еще не разобралась с такими понятиями. Получается, когда идет дождь – верю в одно, а когда светит солнце – совсем в другое. Но, может, ты и права. В конце концов, самое худшее – это жестокость, так что, наверное, самое лучшее – это доброта. Как обо всем этом задумаешься, годится на все случаи жизни, да? Один из основных долгов каждого по отношению к ближнему своему.

– А остальные какие?

– Дорогая моя, я не претендую даже на то, что представляю толком, что такое долг. Придется выполнять хотя бы долг по отношению к ближнему своему. Быть может, это мне зачтется.

Жюли рассеянно потянулась сорвать еще не отцветшую кисточку боярышника. Молочные соцветия свисали пышной гроздью, до меня доносился густой усыпляющий аромат. Девушка беспокойно вертела стебелек в руках, головки цветов качались и крутились, как на крошечной карусели. Сейчас Жюли выглядела очень юной и неуверенной – и, похоже, находилась на грани того, чтобы сделать какое-то признание.

– Жюли, – заговорила я почти нервно.

– Да?

Казалось, она полностью сосредоточилась на колышущихся цветах.

– Жюли… не расспрашивай меня сейчас ни о чем, ну… словом, просто некоторое время помалкивай насчет ваших с Дональдом отношений, ладно? Я имею в виду, если люди склонны делать всякие скоропалительные выводы, как Бетси, то пусть себе делают.

Цветы прекратили вращаться. Жюли вскинула голову. В широко распахнутых глазах застыло изумление.

– Боже праведный, почему?

– Прости. Не могу объяснить. Но если ты действительно решила поймать Дональда на слове, едва он сделает тебе предложение – а если ты не вынудишь его к этому за ближайшие три недели, я умываю руки, – в общем, ссорься с ним, сколько душе угодно, наедине, но не показывай посторонним, что у тебя имеются какие-то сомнения.

– Солнышко! – К несказанному моему облегчению, Жюли не обиделась, а развеселилась. – Это просто благой совет тетушки Агаты молодым и неопытным девицам или, говоря про посторонних, ты и в самом деле имела в виду что-то конкретное?

Я замялась. Мне кажется, в этот момент я чуть было не выложила Жюли всю историю. Но все же только и сказала:

– Можешь считать, что я насчет дедушки. Кажется, недавний удар его слегка напугал, и он теперь нервничает насчет будущего – нашего будущего.

Собеседница бросила на меня удивительно взрослый и умудренный взгляд.

– Ты имеешь в виду – моего будущего, раз ты теперь вернулась домой?

– Да. Ты ведь знаешь, каковы люди этого поколения, считают, что нет ничего важнее брака… Знаю, ты еще слишком молода, но… но я уверена, ему приятно думать, что ты связала свою жизнь с кем-нибудь вроде Дональда. Наверняка он ему понравился. Так что не надо раскачивать лодку, пока ты здесь.

– Раскачивать лодку? Мистер Исаак и все в том же роде? – Она вдруг расхохоталась. – Так и думала, тут что-то кроется! Только ты уж не начинай тревожиться на мой счет, Аннабель, силы небесные, все, чего я хочу, – это самой разбираться со своей жизнью, и я думаю, это включает Дональда! – Она накрыла ладонью мою руку на перекладине. – Только ты больше не уезжай. Обещаешь?

Я промолчала, но она приняла молчание за согласие, потому что тихонько стиснула мою руку, а потом отпустила ее и жизнерадостно добавила:

– Ну ладно, не стану раскачивать лодку. Все бури и шторма моей любовной жизни будут – бушевать? проходить? иметь место? – в римском лагере.

– В укреплениях.

– О господи, да, мне необходимо научиться соблюдать корректность, когда речь идет о самом важном в жизни. Укрепления. Послушай, а вон тот жеребенок мистера Форреста – вон там, как тень. А с виду такой смирный. Тебе нравится, как все кругом только и знают, что покачивать головами и приговаривать, что «такого объездить сложно».

– Нравится. Но, думаю, это чистая правда. У всех жеребят от Блонди та еще репутация.

– Правда?