Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 120)
– Понятно. – Она передернула плечиками. – Одного я не пойму: отчего же он ночью и вправду не устроил так, чтобы балка обрушилась? Куда уж проще. Конечно, они бы оба погибли, но, готова спорить, Кона это ничуть не смутило бы.
– Разумеется. Но он хотел, чтобы Дональд остался жив… а кроме того, там ведь была ты. Так что не так уж это было и просто. И смерть Адама решала лишь одну проблему, моя же – все сразу. Сказала ли я правду насчет завещания или солгала – Кон все равно бы выгадал, убив меня. Помнишь, ведь помимо фермы были еще и деньги. Кон ничего не знал наверняка, но не желал все терять, зайдя уже так далеко, а случай подвернулся слишком хороший, чтобы его упускать. Я ведь говорила, Кон никогда не боялся воспользоваться удобным случаем.
– Например, со мной, в тот вечер у реки?
– Думаю, да.
Мы помолчали. Жюли тронула меня за руку.
– Почему у тебя такой вид?
– Трудно не обвинять во всем себя одну.
– Обвинять себя? – вскричала Жюли. – Аннабель, милая, за что?
– Не могу отделаться от чувства, что произошедшее вчера ночью случилось отчасти и по моей вине. Если бы я не так поглупела от усталости… если бы Кон не напугал меня той ложью насчет Адама, я бы как-нибудь умудрилась убедить его, что вовсе не питаю коварных замыслов выгнать его из Уайтскара. Или если бы поговорила с ним раньше, или вообще бы не считала себя самой умной и не пыталась переиграть его на его же поле…
– Прекрати! – От возмущения Жюли дернула меня за руку. – Ради бога, веди себя разумно! Все беды и неприятности, не говоря уж об агрессии, в этой истории исходили исключительно от одного Кона! Только он от начала и до конца и виноват в том, что случилось ночью, ты сама знаешь! Он ведь пошел в конюшню с обдуманным намерением убить тебя просто на всякий случай, а вдруг ты ему чем-то повредишь! Да, это правда, и ты сама это прекрасно знаешь. Даже если бы ты оказалась в состоянии разговаривать с ним, думаешь, он стал бы слушать? Только не он! А насчет обмана про Мэри Грей – так чья в том вина? Если бы он не напугал тебя до смерти восемь лет назад, тебе бы подобная мысль и в голову не пришла! А если бы ты не думала, что он представляет опасность для дедушки и меня – а так оно и было, – ты бы вообще не приехала назад. Нет уж, солнышко, давай оставим эту ерунду, будто ты во всем виновата. И думать забудь!
– Ну ладно.
И я улыбнулась кузине.
– Совет от тетушки Жюли. – Она легонько пожала мою руку, но сразу же выпустила ее. – Долг платежом красен. Я послушалась тебя, а ты изволь слушаться меня. Забудь обо всем как можно скорее – иного тут не придумаешь. А коли спросишь меня, так мы вообще должны благодарить судьбу!
– Да, пожалуй. – Я запрокинула голову и поглядела вверх, где золотом мерцала на фоне синего неба молодая листва. – А знаешь, что бы мне хотелось сделать, Жюли?
– Что?
– Спасти ту благословенную дубовую балку из-под завала, когда его расчистят, и сделать из нее что-нибудь для Уайтскара. Такое, чтобы мы оба этим пользовались, ну, например, столик, или спинку кровати, или хотя бы полку, на которой Адам будет хранить призы за лошадей и кубки, которые я выиграла за скачки.
– А почему бы нет? Жалко оставлять ее гнить под землей. Она ведь спасла их обоих. Прибереги кусочек и для меня. – По губам ее скользнула улыбка. – Смею предположить, в нашей лондонской квартире найдется место для пары пепельниц. А как насчет дерева, из-за которого вышла вся эта суматоха?
– Дерева, увитого плющом? – Я подошла к груде величественных обломков. – Бедное дерево. – Я улыбнулась, но, наверное, не без грусти. – Символично, тебе не кажется? Вот лежит прошлое – вся ложь, тайны и то, что ты назвала бы «романтикой»… А теперь оно будет порублено, увезено прочь и забыто… Очень удобно. – Я бережно погладила нежный листок. – Бедное старенькое дерево…
– Вот бы… – Жюли вдруг умолкла и вздохнула. – Я хотела сказать, вот бы дедушка знал, что вы с Адамом поселитесь в Уайтскаре, но тогда бы ему пришлось узнать и все остальное.
Мы замолчали, думая о своевольном и обаятельном старике, который так наслаждался властью над другими, что и после смерти оставил за собой тянущийся из могилы шлейф проблем.
Но тут Жюли вдруг вскрикнула и кинулась вперед мимо меня.
– В чем дело? – удивилась я.
Девушка не ответила.
Взобравшись на остатки парапета старинной стены, она балансировала на краю, стараясь дотянуться до широкой трещины, зиявшей в расщепленном стволе увитого плющом дуба. Где-то там, среди прогнившего, раскрошившегося дерева находилось дупло, которое в былое время глупые влюбленные сделали почтовым ящиком. Со странным ощущением дежавю наблюдала я, как Жюли, тоненькая и гибкая, одетая в бумазейное платье, какое и я могла бы носить в девятнадцать лет, тянется вперед, роясь среди трухлявых щепок, и вытаскивает оттуда что-то похожее на листок бумаги.
Она стояла на стене, глядя на свою находку – грязную, в пятнах и обтрепавшуюся по краям, но сухую.
– Что это? – с любопытством поинтересовалась я.
– Письмо…
– Жюли! Не может быть! Никто другой…
Слова замерли у меня на губах.
Жюли слезла со стены и протянула его мне.
Взяв его, я недоверчиво воззрилась на конверт да так и осталась стоять. Буквы плясали и расплывались перед моими глазами. Надписан он был торопливым юношеским почерком, и, даже несмотря на размытые, едва разборчивые чернила, несмотря на грязь и плесень, я различала, что пером двигал отчаянный порыв. И знала, что гласит неразборчивая надпись:
А пятно в верхнем углу добавляло:
Постепенно я стала осознавать, что говорит Жюли:
– …Ну вот, и по дороге я встретила почтальоншу. Помнишь ее, старенькую Энни? В тот год она как раз ушла на пенсию. Она дала мне письма для Уайтскара, а я разносила их за нее. Конечно, ей не полагалось так поступать, но ты ведь помнишь, она частенько так делала, чтобы не шагать лишнего. А я столько раз видела, как вы с Адамом обмениваетесь письмами в дупле, и я ведь тогда была совсем еще ребенком, вот и решила, что это лучше всего…
Голос ее дрогнул. До меня дошло, что я повернулась и во все глаза смотрю на нее.
– Вот я и положила его в дупло. Только сейчас вспомнила. А тогда и думать забыла. Я… я вскарабкалась на стену и запихнула конверт как можно глубже.
– Ну разумеется, – произнесла я, – а поскольку он знал, что я уехала, то больше туда и не заглядывал.
– Само собой. Аннабель…
– Да?
– Это было… как ты думаешь, это было очень важное письмо?
Я взглянула вниз, на письмо, а потом вверх – на дерево, увитое плющом, где это письмо пролежало все восемь лет. Если бы оно достигло Адама тогда, все эти годы назад, как сложилась бы наша жизнь? Больная жена, грозящее разорение, смятение духа, а в довершение всего – несчастная девушка, почти девочка, всецело вручившая себя его заботам и здравому смыслу. Кто скажет, не к лучшему ли, что все сложилось так, как сложилось? Время, которое мы потеряли, – бо`льшая его часть – не принадлежало нам. Дерево, увитое плющом, этот «символ», как я его назвала, обмана и тайн, не давало нам соединиться, разделяло нас, пока наше время не стало принадлежать нам, только нам одним…
Жюли встревоженно наблюдала за мной.
– Что, оно и вправду было таким важным?
– Вряд ли.
– Я… наверное, мне следует отдать письмо ему и все рассказать.
Я улыбнулась сестренке:
– Мы с ним встречаемся сегодня вечером, сама и отдам.
– Ой, правда? – просияла Жюли. – Скажи, я страшно раскаиваюсь и надеюсь, там не было ничего особенно важного.
– Если и было, – успокоила ее я, – то теперь все это вряд ли имеет значение.
Я словно бы очутилась одна на сошедшем с холста пейзаже.
Безветренное небо окрасилось глубокой вечерней синевой. На юге недвижно висели высокие кучевые облачка. Под ними вздымались и опадали голубые складки холмистой гряды, ровные склоны пастбищ, свежих после ночного дождя и золотисто-зеленых в лучах клонящегося к закату солнца.
Нагретые блоки обтесанного римлянами камня пригревали мне спину. Снизу дремало и чуть рябилось озеро, оставшееся неизменным с того самого дня, как я впервые сидела здесь. Два ягненка с черными мордочками мирно дремали на солнышке – казалось, те же самые, что лежали здесь восемь лет назад, когда все это только начиналось…
Время было. Время есть…
Я сидела здесь, в теплой сине-зеленой тиши, и предавалась воспоминаниям. Не слышалось блеяния овец, и кроншнепы утихли, и ветерок не шелестел в траве, а пчелы разлетелись из тимьяна по ульям. Точно мир до того, как зародилась в нем жизнь, а я вполне могла быть в нем первой и единственной женщиной, сидящей здесь и мечтающей об Адаме…
– Аннабель.
Хотя я ждала его, но не слышала шагов, – должно быть, он тихо подошел по мягкому дерну с южной стороны Стены. Теперь он стоял у меня за спиной. Заспанные ягнята даже головы не приподняли.
Я не повернулась. Протянула руку, а когда его рука накрыла ее, поднесла покрытую шрамами и рубцами тыльную сторону ладони к своей щеке и прижалась к ней.
Время пришло…
Терновая обитель