Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 119)

Инстинкт подсказывал, что происходит, – мой угасающий разум с этим не справлялся. Я оторвалась от плеча Роуэна и попятилась к холодному железу кормушки. Позади слышалось тихое шебуршание в соломе – это сонные котята искали маму. По-моему, единственной связной моей мыслью в тот момент было: Кон не должен найти их…

Он вошел в стойло. Я не могла бы пошевелиться, даже если бы попыталась; и даже если бы попыталась, не могла бы выйти. Казалось, происходящее не имеет ко мне никакого отношения. Конюшня, удивительно сумрачная, уплывала куда-то прочь в нарастающую воздушную тьму – не осталось ничего, кроме чего-то, слабо двигающегося у меня возле плеча, и Кона, медленно приближающегося ко мне с каким-то предметом в руках и нехорошим огоньком в глазах. Помню, я еще подумала (но с таким чувством, будто ко мне это никак не относится): он не может убить меня с холодной головой. Вот забавно! Ему трудно сделать это. Вот уж никогда не подумала бы, что Кон хоть на миг поколеблется…

Он протянул руку – каким медленным казалось мне это движение! – и взял меня за запястье. На том же самом полусознательном уровне я понимала, что он хочет напугать меня, хочет, чтобы я кричала, вырывалась, пыталась бежать – что угодно, что разожгло бы в нем опасную искру насилия. Однако в ушах у меня звучала одна-единственная фраза, что снова и снова повторялась с самого утра, точно заезженная пластинка: «Умереть было бы гораздо легче…»

Наверное, я произнесла ее вслух. Синие глаза на миг расширились и вспыхнули почти вплотную к моему лицу, стальная хватка сильнее сжала запястье.

– Ах ты дурочка, – произнес Кон. – Он вовсе не умер. Я сказал это лишь затем, чтобы ты себя выдала.

На поднятой подкове вспыхнули искры света. Подкова – вот зачем он взял ее. Он заранее замыслил убить меня. Вот для чего он пришел сюда в одиночку. Он солгал насчет Адама – и еще не стал убийцей. Это правда.

И тогда-то я закричала и отчаянно дернулась в сторону, пытаясь вырвать руку. От этого рывка я с размаху ударилась о бок Роуэна, а Кон выругался, отпустил меня и попытался отскочить в сторону.

Но не успел.

Погружаясь в вихрящуюся тьму под брюхом коня, я слышала высокое пронзительное ржание – гротескную пародию на мой крик – и видела, как взметнулись копыта Роуэна, вставшего на дыбы прямо надо мной… а потом красное пятно крови там, где секунду назад горели жаждой убийства синие глаза Кона.

Потом мне сказали, что это ржание было слышно даже сквозь шум мотора в машине, едущей посередине Хай-Риггса.

Но Адама там не было. Он, как и Кон, не стал ждать. Когда Роуэн заржал, Адам уже вбегал во двор, а через двадцать секунд ворвался в конюшню и обнаружил Кона, выброшенного из стойла сокрушительным ударом копыт, в луже крови, а в трех ярдах, как ни странно, валялась свободная подкова. Роуэн стоял в стойле, весь в мыле, но смирный, а я распростерлась у него под ногами, и он тихонько обнюхивал мои волосы.

Должно быть, Роуэн позволил Адаму войти в стойло и поднять меня.

Помню точно в каком-то смутном сне, как, выплывая обратно из тумана, увидела над собой лицо Адама – не далее фута от моего лица. И лишь тогда до конца поверила, что последние слова Кона – правда.

– Адам…

Он вынес меня из стойла в соседний закуток и опустился там на колени, прижав мою голову к своему плечу.

– Не надо. Молчи. Все хорошо. Все хорошо…

– Адам, ты не умер?

– Нет, родная. А теперь просто полежи немного. Послушай-ка, это не «лендровер» там едет по холму? Все кончилось. Тебе больше ничего не грозит. С Дональдом тоже все хорошо – ты знала? Лежи, не вставай. Скоро приедет доктор, он со всеми – мы уже ничего не можем сделать.

– Кон мертв, да?

– Да.

– Он… он хотел убить меня.

– И похоже, ему это почти удалось, – мрачно заявил Адам. – Если бы не Роуэн, я бы опоздал.

– Ты знал?

– Догадывался.

– Откуда?

– Бог весть. Полагаю, старый радар все еще работает. Фенвики как приехали, сразу взялись все вместе за дело, укрепили, насколько могли, стену и подперли балку. Потом я вылез, а миссис Фенвик – до чего же она все-таки миниатюрная, правда? – умудрилась протиснуться в погреб и перевязать Дональда до приезда доктора. В тот момент твой кузен был еще где-то рядом. Кто-то сказал, что ты отправилась прямиком в Уайтскар предупредить Лизу Дермотт про постели и всякое такое. Потом появился доктор. Он, разумеется, под балкой не пролезал, так что все сосредоточили усилия на том, чтобы извлечь Дональда, и среди общей кутерьмы, когда все сновали туда-сюда в темноте, я не сразу заметил, что Уинслоу куда-то делся. Только тогда я и понял, что выдал тебя, причем, боюсь, даже не задумался, не подвергаю ли тебя опасности. Просто у меня возникло сильное ощущение, что пора как можно скорее ехать сюда. И так оно и оказалось.

Я задрожала, и Адам крепче сжал меня в объятиях.

– Услышав твой крик, я подумал, что пришел слишком поздно.

Он нагнул голову и поцеловал меня. И все, что он сказал мне тогда – в пыльной конюшне, на соломе, где пахло мукой и конским потом, а от куртки Адама еще и сыростью сторожки, где тело Кона так и лежало в луже крови под резким электрическим светом, – все, что Адам сказал мне тогда, принадлежало к разряду вещей, которые говорят только в минуты сильнейшего душевного волнения, когда напрочь утрачиваешь контроль над собой. Такое не пересказывают, даже не вспоминают при свете дня. Но все эти слова были частью той ночи ужаса и потрясающих открытий, когда нам обоим пришлось побывать на самом краю горькой потери, прежде чем мы смогли признать милосердие, что спасло нас и даровало возможность начать все сначала…

А потом во дворе раздался рокот мотора «лендровера», Адам поднял голову и закричал, и мир – в лице доктора, Фенвиков и пары соседей, приехавших с доктором, когда они услышали о несчастье в сторожке, – ворвался в наш трагический маленький эдем.

Адам не пошевелился и не отпустил меня. Казалось, все эти месяцы лжи и уверток внезапно растаяли и забылись. Он так и стоял на коленях, прижимая меня к груди, и, пока все кругом ахали и восклицали от ужаса, а доктор склонялся над Коном, в нескольких словах рассказал им, что именно тут произошло. Не о попытке убийства, нет; всего лишь, что Кон (опередивший остальных, чтобы поскорее сообщить нам с Лизой хорошие новости) ненароком, не заметив опасности, вошел в стойло и напугал коня, который встал на дыбы и, по злому случаю, ударил Кона копытами. А я – объяснил Адам – потеряла сознание от потрясения.

– А это что за подкова? – Мистер Фенвик поднял ее и стал разглядывать. – Слетела при ударе?

До меня так медленно доходило значение оружия, выбранного Коном, – Адам же все понял с ходу. Заметь он эту подкову раньше, наверняка убрал бы ее подальше.

– По-моему, подкова не с Роуэна, – сказал он как ни в чем не бывало. – Наверное, свалилась с гвоздя. Где она валялась, в стойле? Может, об нее-то Уинслоу и споткнулся.

Фермер повертел подкову в руках. На ней не было ни пятнышка. Он перевел взгляд на ноги Роуэна, которых (по счастью) с моего места видно не было.

– Да, – кивнул он, – похоже на то, – и отложил подкову на подоконник.

Назавтра, во второй половине дня, мы с Жюли пошли прогуляться по полям к сторожке.

После грозы воздух дышал свежестью и словно бы искрился, с небес лился свет столь ясный, что, казалось, каждая травинка стоит отдельно, а вдоль обочины, где вчера тянулся лишь пыльный пожухлый дерн, покачивались полевые цветы. Мы выбрались за ворота с надписью «УАЙТСКАР» и остановились там, разглядывая обломки сторожки и дерева, увитого плющом.

Но в лучах дня даже эта мрачная картина преобразилась. Огромное облако дубовых ветвей с золотой, еще не увядшей листвой, темные побеги плюща, розовые цветы шиповника, пробивающиеся в буйном беспорядке над остатками каменных стен, – все это в прозрачном свете придавало сцене атмосферу пасторальной, даже идиллической меланхолии. Как будто трагедии вчерашней ночи вовсе не бывало.

Но там, где я разворачивала машину, еще виднелись следы шин… кое-где валялись деревянные распорки… и – красноречивее всего – средь преграждавшей дорогу зелени зиял проход, прорубленный мальчиками Фенвиками в дереве для того, чтобы пропустить «скорую помощь».

Мы с Жюли молча взирали на все это.

– Бедная Лиза, – произнесла наконец я.

– Что она теперь будет делать?

Голос Жюли звучал подавленно:

– Я предлагала ей остаться, но она говорит, поедет домой. Думаю, так и впрямь лучше. Минувшего не вернешь, и остается лишь постараться забыть все это.

– Да. – Но девушку явно все еще что-то терзало. Я уже успела рассказать ей историю своего заговора с Коном и Лизой, а также правду о событиях прошлой ночи. – Знаешь, я никак не пойму…

– А кто в состоянии понять, что именно толкает человека на убийство? Ты же, конечно, понимаешь, о чем он думал вчера ночью? Он ведь не знал точно, что дедушка оставил Уайтскар ему, – только с моих слов, а когда выяснил, что я действительно Аннабель, не мог даже помыслить, чтобы я спокойно стояла и смотрела, как наследство уплывает у меня из-под носа. А потом еще понял, что Адам был и до сих пор остался моим возлюбленным. Мне кажется, ему сразу живо представилось, как я выхожу замуж за Адама и остаюсь жить здесь. Вряд ли он успел хоть что-нибудь обдумать как следует, только знал, что я располагаю всеми возможностями оспорить завещание, если оно вообще действительно в его пользу, и даже привлечь его к суду за попытку получить деньги ложными притязаниями.