Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 105)

Стараясь держаться под прикрытием деревьев, так чтобы, даже если в Уайтскаре кто-нибудь и проснулся, меня бы он не заметил, я тихо пошла вдоль изгороди к молодому коню. При моем приближении он поднял голову и теперь пристально следил за мной, насторожив уши. Я остановилась под калиной, где живая изгородь ненадолго прерывалась заборчиком с двумя перекладинами, и уселась на верхнюю, поигрывая уздечкой. Метелочки соцветий калины, кремовые, как густые девонширские сливки, уронили мне на плечо несколько струек холодной росы. Тонкая рубашка мигом промокла. Потерев рукой влажное пятно, я подвинулась на перекладине, подставляя плечи утренним солнечным лучам.

Роуэн боязливо приближался ко мне. В его медленном шаге сквозила величавая красота, точно он сошел прямиком со страниц поэтической книги, написанной, когда мир был свеж, юн и в нем вечно царило раннее апрельское утро. Конь так сдвинул уши вперед, что кончики их почти сошлись, в огромных темных глазах светилось кроткое любопытство. Он принюхивался, и широко раздутые ноздри чуть подрагивали. Длинные травы с шелестом покачивались у него под копытами, разбрызгивая яркие капли росы. Лютики как раз уже отцветали, роняя лепестки, и копыта Роуэна были облеплены золотыми пятнышками.

Наконец он остановился в ярде от меня – просто большой, любопытный, своевольный молодой конь, поглядывающий на меня темными глазами, по краям которых проглядывали белки.

– Привет, Роуэн, – окликнула я, но не пошевелилась.

Он вытянул шею, порывисто фыркнул и шагнул ближе. Я сидела все так же, замерев. Уши его качнулись назад, снова вперед, чувствительные, как рожки у улитки, как антенны радара. Ноздри раздувались, шумное дыхание обдавало мне ноги, талию, потом шею. Вот он коснулся губами моего рукава, ухватил его зубами и потянул.

Я положила руку на шею Роуэну и почувствовала, как вздрогнули и напряглись мускулы под теплой кожей. Я провела ладонью вверх, к ушам. Он опустил голову, дыша мне на ноги. Рука моя осторожно пробралась к длинной спутанной челке и ухватилась за нее. Я медленно соскользнула с перекладины. Роуэн и не пытался вырваться, а, опустив голову, энергично потерся об меня, прижав к заборчику. Я тихо засмеялась:

– Ах ты, мой красавец, ты мой милый, славный мальчик, а теперь постой смирно, вот так, вот умница…

Придерживая Роуэна рукой за челку, я развернула его от изгороди и, все приговаривая, второй рукой подняла трензель к его губам.

– Ну давай же, мой красавец, мой милый мальчик, поехали.

Трензель был уже между его губами, прижат к зубам. Несколько секунд Роуэн упрямо не брал его, и я боялась, он вот-вот убежит, но конь не убежал. Послушно разжал зубы и взял у меня нагревшийся в руке кусок железа. Трензель плавно скользнул в уголки его рта, уздечка – через голову, а потом я обмотала об руку повод и застегнула нащечный ремень, продолжая почесывать коню уши и морду между глазами и поглаживая пружинистую арку шеи.

Я села на Роуэна с вершины ограды, а он подошел туда и стоял так, словно всю жизнь каждый день только тем и занимался. А потом двинулся прочь, ровно и гладко, и лишь когда я развернула его в поле, начал обретать задор и гарцевать, поигрывая мышцами, словно открыто бросал мне вызов.

Собственно говоря, сама не знаю, как я усидела. Он пошел легким галопом, но потом быстро набрал скорость и во весь опор понесся к дальнему концу длинного луга, где узкая калитка выводила на ровный травянистый берег реки. В калитке, впрочем, Роуэн вел себя вполне послушно, и я догадалась, что Адам Форрест брал его сюда и учил проходить через ворота. Однако, миновав калитку, трехлетка тут же заплясал вновь, и солнце плясало и слепило сквозь листья липы, и было так изумительно ощущать под собой его неоседланную теплую спину, где перекатывались мускулы, что я вмиг совершенно потеряла голову и засмеялась, восклицая:

– Ну ладно, давай, как знаешь.

И дала ему волю. А он помчался по ровному дерну берега, точно летучая мышь из пекла, так легко и плавно, что сидеть на нем было все равно что в кресле. Я запустила правую руку в густую гриву и как репей прицепилась к загривку коня. Довольно скоро мои отвыкшие от езды мышцы заныли.

– Эй, Роуэн, пора возвращаться. Не хочу, чтобы ты взмылился, не то лишних вопросов не оберешься…

Услышав мой голос, он прижал уши и еще пару секунд после того, как я натянула поводья, сопротивлялся и грыз трензель, так что я гадала, смогу ли справиться и развернуть его обратно. Тогда я ослабила поводья, чтобы сбить его с шагу, а когда он сбился, снова натянула. И он послушался как миленький, запрядал ушами и повернулся. А я, совсем безумная от этого упоительного утра, пела ему:

– Ах ты, красавец, красавец, мой милый, мой славный, а теперь домой и потише…

Мы проскакали уже добрую милю по широкой излучине реки, что вела к Уэст-лоджу. Я развернула своего скакуна как раз вовремя – над ближними деревьями уже показались трубы. Когда конь поворачивал, я бросила на них беглый взгляд и поскакала обратно вдоль реки, чуть отрезвев. Шея Роуэна увлажнилась, и я поглаживала и ласкала ее, а он мчался плавно и восхитительно, подергивая ушами в ответ на мои слова, а потом, на полпути через луг, я перевела его на шаг, и мы вернулись обратно смирно, точно он был старой поденной клячей, которой все это надоело, и будто у нас не было тех нескольких минут безумного восторга. Он скромно изогнул шею и поигрывал трензелем, а я смеялась и не мешала ему. Когда мы добрались до калитки, он остановился и переступил так, чтобы мне было удобно дотянуться, – легко и грациозно, как танцор.

– Ну ладно, милый, на сегодня все, – сказала я и, соскользнув на землю, поднырнула под шею коня, чтобы отпереть.

Роуэн, уже стремясь домой, жадно рванулся внутрь. Я повернулась, чтобы запереть калитку, а он развернулся вместе со мной, как вдруг заржал, зафыркал и сильно дернул поводья у меня из рук.

– Потише, красавец. Что такое? – спросила я и, подняв взгляд, увидела в ярде от себя Адама Форреста.

Он стоял у калитки и наблюдал за мной.

Густая живая изгородь из боярышника скрывала его от меня, но он-то наверняка слышал стук копыт Роуэна и завидел нас еще издалека. Он был готов к этой встрече, а я нет. Кровь в буквальном смысле слова отхлынула от моих щек, я застыла, не успев даже запереть калитку, точно в какой-то глупой детской игре, – одной рукой оцепенело стискивая щеколду, а другой машинально удерживая вспугнутого коня.

Миг потрясения налетел и умчался прочь. Лязгнула щеколда, а Адам шагнул вперед и взял у меня уздечку. Я заметила, что он тоже принес с собой уздечку – она висела на колышке, торчавшем из ограды рядом с ним, а на перекладине болталось седло.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он заговорил. Не знаю, каких слов я ждала; помню лишь, что мне хватило времени подумать не только о своей реакции, но и о его – представить себе его возмущение, стыд, гнев, изумление.

Но сказал он лишь:

– Зачем ты это сделала?

Пора уверток и недомолвок уже миновала, да и в любом случае мы с Адамом всегда на диво хорошо знали, что думает другой.

– По-моему, это очевидно, – просто ответила я. – Знай я, что ты еще в Форресте, ни за что не приехала бы. А когда выяснилось, что нам предстоит встретиться лицом к лицу, я почувствовала себя в ловушке, перепугалась – да все, что хочешь, а когда ты не захотел списать все бывшее между нами со счетов и отпустить меня, совсем впала в отчаяние. А потом ты принял меня за самозванку, а я была так потрясена, что в тот миг не стала тебя разубеждать. Так… так казалось легче – пока я могла убедить тебя не поднимать шум.

Конь между нами вскидывал голову и кусал удила. Адам смотрел на меня так, словно видел пред собой какой-то с трудом поддающийся расшифровке манускрипт.

– Большая часть того, что я рассказала тебе, – правда, – добавила я. – Мне хотелось вернуться и помириться с дедушкой. Я уже давно об этом подумывала, но боялась, он не захочет. Знаю, меня удерживала вдали от дома гордость, худшая ее разновидность, но он всегда любил осуществлять власть через деньги. Он, как и все его поколение, придает собственности чудовищную важность, а мне не хотелось слушать упреки, что я, мол, вернулась только затем, чтобы получить свою долю наследства или предъявить притязания на мамины деньги. – Я слабо улыбнулась. – Собственно говоря, он все равно мне так и сказал, чуть ли не в первую очередь. Ну вот, так оно и шло, отчасти из-за гордости, отчасти потому, что я не могла оплатить проезд… и, не говоря уж обо всем прочем, тут был ты.

Я помолчала.

– Но спустя какое-то время я начала смотреть на вещи иначе. Страшно хотелось вернуться в Англию и не… не совсем отрываться от корней. Я не писала, не спрашивай меня почему. Полагаю, по тем же причинам, какие заставляют тебя прийти неожиданно, когда приходишь в гости и не уверен, какой тебе окажут прием. Если предупредить заранее – у них будет слишком много времени на размышления, а раз уж ты стоишь на пороге, тебя просто вынуждены принять. Может, тебе и невдомек, ты ведь мужчина, но, уверяю, это обычное дело, особенно если ты от природы вообще не уверен, что станешь желанным гостем, вот как я. А что до тебя, я… я думала, что смогу не попадаться тебе на глаза. Я знала, что… что все… уже давно прошло, но думала, ты поймешь, отчего я решила вернуться. Если бы нам пришлось-таки встретиться, я бы умудрилась внушить тебе, что приехала ненадолго и собираюсь устроиться на работу где-нибудь подальше отсюда.