Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 104)
– Уверяю тебя: если ты останешься, у тебя будет масса возможностей это доказать.
Голос мой мало-помалу вырывался из-под ненадежного контроля.
– Так ты, чего доброго, и сам окажешься в положении крайне неловком!
– Она еще и шантажирует! – расхохотался Адам.
– Нет, ох нет! Я всего лишь имела в виду, что могут возникнуть вопросы, ответить на которые смогу только я… и ты. Если бы ты испробовал этот путь… – Я с размаху ударила кулаком по металлической обшивке радиатора и воскликнула: – И зачем только я затеяла эту распроклятую глупость? Могла бы знать заранее… да и знала! А еще Жюли называют романтичной глупышкой! Когда же я наконец повзрослею? Письма в дупле старого дуба, свидания в беседке, а теперь, когда следовало бы подумать здраво, еще и это… эта идиотская, трижды идиотская затея… я-то надеялась почувствовать себя в безопасности, а в результате умираю со страху! Хорошо же! – яростно обрушилась я на него. – Итак, ты мне не веришь? Давай, сорви с меня маску! Какие вопросы ты заготовил?
Адам постоял там еще мгновение, отрешенно глядя в пространство, точно контуженный. Затем, не говоря ни слова, развернулся на каблуках и вышел из подсобки.
Я обнаружила, что стою, прислонившись к прохладному металлу радиатора. Дрожь утихла, но я начала мерзнуть; на коже выступила испарина, я чувствовала себя разбитой, опустошенной, точно после приступа рвоты. Истерзанный мозг не в состоянии был ни о чем помыслить, кроме разве смутного желания поскорее добраться до постели и уснуть.
– Ба, кого я вижу! – раздался позади голос Кона.
Даже в том состоянии я медленно обернулась и посмотрела на него – надо думать, недоуменно и тупо.
– Где ты был? – Голос мой напрягся. – Много ли тебе удалось услышать?
Кон расхохотался и вальяжной походочкой вышел из внутреннего ангара на свет. Он казался вполне спокойным, даже чересчур спокойным; глаза его лихорадочно блестели, в лице отражалась уверенность. Рассеченная в уголке губа и припухшая царапина лишь придавали ему некое ухарское обаяние.
Он подошел ко мне вплотную и остановился, засунув руки в карманы, взад-вперед покачиваясь на каблуках, – грациозный, прекрасно владеющий собой.
– О, я держался на почтительном расстоянии! Я подумал, что нам с Форрестом толковать вроде бы не о чем. А еще я подумал, что ты, лапушка, управишься с ним получше моего. И похоже, не ошибся, верно, сокровище мое? Это ты отключила машину?
– Я. Неплохое ты себе сымпровизировал алиби на случай убийства, Кон.
Лихорадочно блестящие глаза на мгновение сощурились.
– Кто ведет речь об убийстве?
– Я веду. Ты включил моторы и свет тоже, так, чтобы было видно и слышно из дома, а затем бегом поднялся вверх по реке, перешел по камням на ту сторону и подстерег Жюли на прогалине.
– А если и так? – Сощуренные глаза недобро отсвечивали. Раскачиваться он перестал. Внезапно я осознала то, что следовало понять куда раньше, еще до того, как Кон подошел вплотную. Он напился и был пьян. В дыхании его отчетливо ощущался запах виски. – А если и так? – мягко осведомился ирландец.
– Адам был прав. Ты и в самом деле намеревался убить ее, Кон.
Последовала недолгая пауза. Взгляда Кон не отвел.
– А если и так? – тихо повторил он.
– Одно могу сказать, – твердо заявила я. – Если ты думал, что я потерплю подобные штучки, ты, верно, слабоумный дурень. Или ты вообще не даешь себе труда задуматься? Ты сам недавно говорил, что, дескать, уверен в моей порядочности, помоги нам всем Господи, потому что иначе побоялся бы ввязываться в мою затею. Так вот, бестолковый ты уголовник-неумеха, неужто ты и впрямь думаешь, что я позволю тебе убить Жюли? Да я камня на камне не оставлю от всей аферы, да и себя не пощажу!
Кон снова расхохотался, нимало не смутившись.
– Хорошо, моя прелесть, убийство исключается. Но я, знаешь ли, вовсе не такой идиот, как тебе кажется. Тебе полагалось пребывать в полном неведении. О, поутру ты вольна была заподозрить все, что угодно, когда тело бедняжки-утопленницы вынесло бы на гальку, да только что тут докажешь? Ты бы молчала как рыба да держалась за дедушкину руку, верно?
– Ох, боже мой, – воскликнула я. – И подумать только, что нынче вечером я тебя даже пожалела, уж больно одиноким ты казался!
– Ну что ж, хуже ведь никому вроде не стало, верно? – бодро отозвался Кон. – Ежели не считать подарочка на память от Форреста. – Он коснулся щеки. – Тебе удалось-таки заткнуть ублюдка?
– Не знаю.
Кон снова принялся раскачиваться взад-вперед. Где-то в глубине этих лихорадочно блестящих глаз затаился смех, и еще – настороженность, и еще – задумчивая сосредоточенность, от которой у меня по коже почему-то побежали мурашки.
– «Адам», я не ослышался? С какой стати ты зовешь его Адамом, лапушка?
Сердце мое дрогнуло, и к горлу подступил приступ тошноты. Я заговорила и с облегчением убедилась, что голос мой звучит вполне ровно и очень устало:
– Это единственное, на чем вы с Лизой споткнулись. Похоже, они с некоторых пор звали друг друга просто по имени. Когда я сегодня зашла за клубникой, он окликнул меня как Аннабель… А теперь я иду в дом. И разговаривать с тобой не стану. Я с ног валюсь, а ты не в том настроении. Поговорим днем: время терпит. Повезло тебе, что ничего серьезного не случилось, хоть ты такой удачи и не заслуживаешь; и я даже предположить не берусь, что предпримет завтра Адам Форрест, но в данный момент мне, по чести говоря, все равно.
– Умница ты моя. – Голос его звучал хрипловато. Не успела я понять, что происходит, как руки его легли на мои плечи. Сапфирово-синие, искрящиеся смехом глаза, осененные роскошными ресницами, лишь самую малость увлажнились от выпитого. – А ведь ты красавица, acushla[62], ты об этом знаешь?
– Боюсь, это неизбежно, ежели у меня весь день перед глазами Жюли.
Кон просиял белозубой улыбкой:
– Вот и славно. Да только ты и Жюли затмеваешь, Иисусом клянусь, что так. Послушай-ка…
Я застыла недвижно, никак не отзываясь на прикосновения его ладоней.
– Кон, ты пьян и впадаешь в слезливую сентиментальность, а я терпеть не могу эту ирландскую театральщину. Если ты полагаешь, что попытаешься убить Жюли, а потом слиняешь и напьешься в стельку, а потом примешься улещивать меня на этом своем псевдоирландском жаргоне, лучше хорошенько подумай еще раз. И…
По-прежнему улыбаясь, Кон качнулся вперед, и ладони его напряглись.
– Только посмей поцеловать меня – и получишь еще раз точнехонько в челюсть. Я тебя предупредила.
Руки его обмякли, соскользнули вниз. На щеках явственно проступил румянец, но Кон все еще улыбался.
– А теперь, ради всего святого, ступай к себе и проспись, – хладнокровно посоветовала я. – И помолись всем святым, что только есть на небесах, чтобы Адам Форрест решил придержать язык. И заруби себе на носу: я в последний раз тебя выгораживаю. Доброй ночи.
От двери я оглянулась. Кон стоял, глядя на меня с непонятным выражением, в котором я сумела прочитать только изумление и страсть. Он был таким же, как обычно: красивым, совершенно трезвым и очень привлекательным.
Он очаровательно улыбнулся:
– Спокойной ночи, Аннабель.
– Не забудь выключить свет, – сухо сказала я и поспешила через двор.
Глава 16
Вряд ли я хоть на миг заснула той ночью. Казалось, я долгие часы пролежала, следя, как смещается полоса лунного света из открытого окна, а разум мой, слишком переутомленный, чтобы уснуть, терзался и мучился всеми хитросплетениями этого безумного маскарада.
Впрочем, наверное, я все-таки задремала, потому что не помню, когда зашла луна и начало светать. Помнится, в какой-то миг я вдруг осознала, что тьма рассеивается, а чуть позже холодная заря огласилась звонкой, пронзительной трелью скворца. Когда он умолк, воцарилась глубочайшая тишина – на один долгий вздох, а потом, внезапно, словно бы все птицы мира разом загомонили, засвистели и защебетали в ополоумевшей разноголосице. Несмотря на усталость и страх, я не смогла сдержать улыбки. Мне еще никогда не доводилось слышать этот утренний хор. Вот уж воистину – плох тот ветер, что никому не приносит добра.
Должно быть, миг неожиданной радости сослужил мне ту же службу, что внезапная молитва Старого Морехода, ибо почти сразу после того я заснула глубоким сном, а когда вновь посмотрела в окно, уже совсем рассвело, а птицы, как обычно, распевали в кустах сирени. Спать не хотелось ни капельки, а во всем теле ощущалась та легкая безмятежная невесомость, что порой является результатом бессонной ночи. Я поднялась и подошла к окну.
Похоже, было еще совсем рано. На травах и листьях лежала густая, седая, точно иней, роса. Воздух отдавал неуловимой прохладой, как начищенное серебро. Все кругом замерло в преддверии скорого наступления грозового зноя. Издалека, со стороны Уэст-лоджа, послышался тонкий петушиный крик. Сквозь просвет деревьев слева от меня я краем глаза заметила рыжий блик – там пасся на мокрой траве подросший жеребенок Форрестов.
Мне думается, порой наши безотчетные порывы рождены не прошлым, а будущим. Не успев даже четко осознать, что делаю, я натянула узкие серые брючки, светло-желтую рубашку, сполоснула лицо холодной водой, наскоро причесалась и, выйдя из спальни, бесшумно, как тень, скользнула вниз по лестнице. Дом безмятежно спал. На цыпочках я прокралась через кухню и десять минут спустя с уздечкой в руке толкнула воротца, выходившие на луг, где пасся Роуэн.