Мэри Стюарт – Гончие Гавриила (страница 14)

― Пятнадцать лет.

― Хм. Да, возможно. Теперь, когда я на тебя смотрю, мне кажется, что я тебя видела. Ты похожа на отца. Как он?

― Хорошо, спасибо.

― Полагаю, посылает мне свою любовь?

Провокационный тон. Но я среагировала мягко.

― Если бы он знал, что я здесь, послал бы привет.

― Хм. ― Она резко откинулась на подушки, потянула кокон драпировок жестами курицы, устраивающейся на яйцах. Я подумала, что ее мычание не бессмысленно. ― А остальные?

― Все в порядке. Им было бы ужасно приятно узнать, что я вас увидела и выяснила, что у вас все хорошо.

― Несомненно. ― Никто бы не посчитал этот шепот признаком старческого слабоумия. ― Мэнселы внимательная семья, не так ли? Ну? Ну, девочка?

Я выпрямилась на очень неудобном стуле.

― Не знаю, что вы хотите от меня услышать, бабушка. Если вы думаете, что мы должны были приехать к вам раньше, то могли бы и пригласить нас, правда? Между прочим, вы прекрасно знаете, что посылали нас всех к дьяволу, соло и хором, примерно дважды в год в течение пятнадцати лет. И если простите такие слова, то меня и сегодня не приветствовали с распростертыми объятиями! В любом случае, вы тоже Мэнсел. Вы не можете сказать, что члены моей семьи не писали вам так же часто, как и вы им, даже если только для того, чтобы поблагодарить за очередную версию вашего завещания!

Черные глаза заблестели.

― Мое завещание? Ха! Вот, значит, что! Приехали за обещанным, да?

― Ну это довольно трудная задача, раз уж вы еще живы, ― ухмыльнулась я. ― И не слишком ли, по-вашему, длинный путь я проделала ради шести пенсов? Но если хотите, можете отдать мои шесть пенсов прямо сейчас, и я вас больше не побеспокою.

Я не видела выражения ее лица, только глаза под тенью бровей и тюрбана, выглядывающие из подушек. Я поймала почти веселый взгляд Джона Летмана, но он немедленно насторожился и отвернулся, а бабушка дернулась и неожиданно вынырнула из своих покровов.

― Я могла бы здесь запросто умереть, а вы бы и не заметили. Вы все.

― Послушайте, ― сказала я и остановилась. Чарльз говорил, что ей нравится, когда ей противоречат, а до сих пор она явно старалась меня подколоть. Но бабушка Ха, которую я помнила, не стала бы так говорить даже для того, чтобы спровоцировать отпор. Пятнадцать лет в молодости кажется очень большим сроком, может быть, в старости тоже? Я бы должна чувствовать не неудобство, а симпатию. Я быстро сказала:

― Бабушка Харриет, не говорите так, пожалуйста. Вы прекрасно знаете, что если бы чего-нибудь захотели, в чем-то нуждались, нужно было позвонить только папе или дяде Чезу или любому из нас! Моя семья была в Америке четыре года, вы знаете, и мы, возможно, немного не в курсе, но вы все равно всегда писали дяде Чезу и, как я его поняла, всегда ясно утверждали, что хотите жить здесь и на собственных условиях… ― Я сделала широкий жест, обводя руками заброшенную комнату и весь спящий дворец. ― Вы же знаете, что если что-то случится, если вы заболеете и на самом деле захотите, чтобы кто-нибудь сюда приехал, или если нужна будет помощь…

Глубоко в тенях кровати сверток так затих, что я осеклась. Лампа горела слабо, но какой-то каприз сквозняка или самой лампы вдруг заставил свет ненадолго вспыхнуть поярче, я увидела бабушкины блестящие глаза. Вовсе не растроганна. Инстинкт, который запрещал мне чувствовать симпатию, не ошибался. Я сказала:

― Бабушка! Вы меня разыгрываете? Просто дразнитесь? Вы понимаете, что говорите ерунду?

― Хм, ерунда, да? Говоришь, у меня преданная семья?

― Бог мой, вам известно, что такое семьи? Не предполагаю, что наша чем-то отличается от других! Прекрасно знаете, что можете нас всех лишать наследства до посинения, но мы все равно останемся вашей семьей!

― Слышишь, Джон?

Ему почему-то было явно неудобно. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но я не дала ему такой возможности:

― Вы прекрасно понимаете мои слова! Если вам что-то нужно или хочется, от Лондона до Бейрута всего шесть часов. Кто-нибудь приедет и перевернет все вверх дном, прежде чем вы до конца разберетесь в своих желаниях. Папа всегда говорит, что семья ― это что-то вроде коллективной страховки. Пока ты жив и здоров, она не вмешивается и не обращает внимания, но чуть дела пойдут не так, вся компания начинает действовать. Вспомните дядю Чеза, когда умер его кузен Генри! Папа говорит, что он и не задумывался, просто принял все, как должное. Да я, например, делаю все, что мне нравится, и никто мне не мешает ездить куда хочу, но я прекрасно знаю, что если попаду в беду, то позвоню папе, и он приедет через три секунды. ― Я посмотрела на Джона Летмана, задумалась и решительно добавила: ― И не начинайте дразнить мистера Летмана. То, что вы говорите, не важно, но одно я сразу должна сделать ясным, даже если это некстати… Все будут довольны, как Петрушки, что он здесь с вами, поэтому лучше обращайтесь с ним хорошо, потому что чем дольше он продержится, тем лучше! Мы не игнорируем вас, просто позволяем жить, как вам нравится, и мне кажется, вам это удается, если интересуетесь моим мнением!

Бабушка Ха уже откровенно смеялась, кокон колыхался, будто попал в шторм. Большая рука взлетела вверх, блеснул рубин.

― Ладно, ребенок, ладно, я дразнила тебя. Ты боец, да? Всегда любила бойцов. Нет, мне не нравится, когда меня могут запросто увидеть, так можно получить только массу неприятностей, и, что бы ты ни говорила, я старею. Ты была очень настойчива, не так ли? Если тебя переполняют эти соображения о праве каждого на личную жизнь, зачем приехала?

Я улыбнулась.

― Все равно не поверите, если скажу, что семейные чувства. Это можно назвать любопытством.

― И что пробудило в тебе такое любопытство?

― Что? Вы, видно, шутите! Очевидно, так привыкли жить в сказочном дворце и окружать себя легендами, как…

― Перезревшая спящая красавица?

Я засмеялась.

― Прямо в точку! Да, можно это сформулировать и так. Но серьезно, вы ― знаменитость, и знаете это. Все о вас говорят. Вы ― один из обязательных для просмотра видов Ливана. Даже не будь я родственницей, мне бы все о вас рассказали и посоветовали посмотреть на Дар Ибрагим, поэтому, когда я поняла, что имею железную причину зайти в гости и даже вломиться во дворец… Кипящее масло, может, меня бы и остановило, но ничего менее действенное.

― Запомни, Джон: нам нужно кипящее масло. Да, ты Мэнсел до кончиков ногтей, да? Все, значит, обо мне говорят. Кто такие «все»?

― Кто-то в гостинице в Бейруте. Я планировала поездку…

― В гостинице? С кем это ты болтаешь обо мне в отелях Бейрута? ― У нее это прозвучало, как «в борделях Каира».

― Не совсем болтаю. Это был клерк. Я планировала поездку к истоку Адониса, он сказал, что я проеду мимо Дар Ибрагима, и…

― Какая гостиница?

― Фениция.

― Ее построили позже, чем вы были в Бейруте, ― вставил Джон Летман. Это он первый раз заговорил и продолжал чувствовать себя плохо. ― Большая, я вам рассказывал, у порта.

― Что? «Фениция»? Ну ладно, продолжай, что они обо мне говорили в этом отеле?

― Не так уж и много, на самом деле. Клерк не знал, что я ваша родственница, просто рассказывал, что это ― интересное место, и что на обратном пути я могу проехать через Сальк и остановиться, чтобы посмотреть на дворец. Потом я ему сказала, что знакома с вашими родственниками, но не объясняла кто я, и поинтересовалась, как вы поживаете, и слышал ли он что-нибудь о вас.

― И что он ответил?

― Только, что по его сведениям у вас все в порядке, но вы уже давно не выходили из дворца. И он сказал, что вы болели не так давно, и у вас был доктор из Бейрута.

― Он это знал?

― Бог мой, да это, наверняка, было во всех газетах! В конце концов, вы ― местная легенда. Вам мистер Летман не говорил, что я позвонила доктору домой, чтобы узнать о вас…

― Да, да, говорил. Много бы тебе было от него пользы. Он был дураком. Хорошо, что уехал, очень хорошо… Теперь намного лучше. ― Шаль сползла, она начала поправлять ее неожиданно раздраженно и бормотать что-то вроде «звонить про меня» и «болтать про меня в отелях», шепотом не сухим и едким, а неожиданно бессмысленным и неясным. Голова тряслась, так что тюрбан съехал еще сильнее, показывая еще больший кусок бритого скальпа.

Я с отвращением отвернулась, но постаралась этого не показать. Но куда бы я ни смотрела, все напоминало о неряшливой эксцентричности, даже пыльные медицинские пузырьки на шкафу, пыль каталась на полу под моими ногами, стоило ими шевельнуть. Какой бы большой она ни была, комната казалась забитой битком, у меня уже вся кожа чесалась. Неожиданно я обнаружила, что очень хочу выбраться на свежий воздух.

― Кристи… Кристи… ― Невнятное бормотание опять привлекло мое внимание. ― Дурацкое имя для девочки. Это от чего сокращение?

― Кристабель. Это самое похожее на Кристофер, что они смогли выдумать.

― А… ― Она опять завозилась в своих покровах. Мне показалось, что ее глаза, глядящие на меня из теней, вовсе не забывчивы. Это просто она в такие игры играет. Неприятное впечатление. ― О чем мы говорили?

Я взяла себя в руки.

― О докторе Графтоне.

― Я не болела, этот человек дурак. С моей грудью все в порядке, абсолютно все… В любом случае, он покинул Ливан. Про него тоже болтали, Джон? Какой-нибудь скандал? Он вернулся в Лондон?

― Говорят, ― ответил Летман.