Мэри Расселл – Птица малая (страница 74)
Эмилио допечатал до конца свой текст, а потом закрыл файл, удовлетворенный тем, что утром сможет восстановить течение мыслей.
– Прости меня, Энн. В моей голове сразу звучали четыре языка, и если бы мы добавили пятый… – Пальцы его вспорхнули, а губы произвели некое подобие взрыва.
– И как все они у тебя там помещаются? – спросила она.
Зевнув, он потер лицо.
– Сам не знаю. Но забавно. Если я полностью понимаю разговор на арабском, амхарском или руанже или еще каком-нибудь, не пропуская слов и ничего не путая, то иногда вспоминаю его на испанском. И я забываю польский и инупиак.
– Это те, которыми тебе приходилось пользоваться на Аляске, между островом Чуук и Суданом, так?
Кивнув, он повалился на подушку, потирая глаза.
– Должно быть, я недостаточно хорошо усвоил их, потому что мне так не хотелось этого делать. Я так и не привык к холоду и темноте, и мне казалось, что мое образование пошло прахом. Казалось, что происходит такая глупость. – Отведя ладони от лица, он искоса посмотрел на Энн. – Трудно повиноваться, когда подозреваешь, что тобой руководят ослы.
Фыркнув, Энн подумала: мысль, недостойная святого.
– Но в Судане хотя бы было тепло.
– Не тепло. Жарко. Жарко даже для меня. Но к тому времени, когда я попал в Африку, освоение языков в полевых условиях лучше давалось мне. А кроме того… ну, профессиональная заинтересованность казалась мне тогда попросту тривиальной. – Сев, Эмилио уставился во тьму. – Это было ужасно, Энн. Времени не было ни на что другое, кроме того, чтобы накормить людей, попытаться сохранить жизнь младенцам. – Он передернул плечами. – До сих пор удивляюсь тому, что за тот год мне удалось овладеть тремя языками. Это произошло само собой. Я перестал ощущать себя лингвистом.
– И кем же ты видел себя тогда?
– Священником, – бесхитростно признался он. – Там я начал подлинно верить словам, сказанным при рукоположении:
Ты священник навсегда, подумала Энн. И ныне, и во веки веков. Она посмотрела на его многогранное лицо: испанец, индеец, аравак, лингвист, священник, сын, возлюбленный, друг, святой.
– А теперь? – спросила она осторожно. – Какой ты теперь, Эмилио?
– Сонный. – Он ласково привлек ее к себе за шею и провел губами по волосам, распущенным на ночь, серебряно-золотым в свете походного фонаря.
Энн кивнула на приемник:
– Что-нибудь слышал?
– Я бы сказал, Энн. Громко и во всеуслышанье.
– Д. У. никогда не простит себе, если с ними обоими случится что-то плохое.
– Они вернутся.
– Почему ты так в этом уверен, горячая голова?
Он наизусть процитировал Второзаконие:
– «Вы видели собственными глазами, что сделал Бог ваш Господь».
– А я видела собственными глазами, на что способны человеческие создания…
– Ты видела
Посмотрев на Энн, он понял ее скептицизм и сомнение. А в нем теснилась и цвела такая радость…
– Ну хорошо, – сказал он, – попробуем по-другому: вся
– А если София и Марк прямо сейчас лежат посреди груды обломков? – потребовала ответа Энн. – Где в этом поэзия? Где Бог? Где была поэзия в смерти Алана, Эмилио?
– Это известно Богу, – произнес он, и в голосе его читалось одновременно и признание собственного поражения, и исповедание веры.
– Вот здесь, с моей точки зрения, все рушится! – воскликнула Энн. – С моей точки зрения, это не лезет ни в какие ворота: Богу всегда хвала, а сам он всегда ни при чем. Эта теологическая конфета не лезет мне в глотку. Или Бог командует всем – или нет. Что ты делал, Эмилио, когда умирали младенцы?
– Плакал, – честно признался он. – Иногда я думаю, что Богу нужны и наши слезы. – И после долгой паузы продолжил: – И пытался понять.
– А теперь? Ты понял? – Голос ее, пожалуй, наполняла мольба. И если бы он сказал, что понял, она поверила бы. Энн хотела, чтобы кто-то растолковал ей подобные вопросы, и она твердо знала, что разобраться в них среди всех известных ей людей может Эмилио Сандос. – Ты нашел поэзию в смерти детей?
– Нет, – сказал он наконец и поправился: – Пока еще нет. Поэзия бывает трагичной. И ее, возможно, труднее понять.
Усталая Энн поднялась на ноги, в конце концов была самая середина ночи, и собралась возвращаться в постель, но оглянулась и заметила знакомое выражение на его лице.
– Что? – потребовала она. – Так что же?
– Ничего. – Он пожал плечами, поскольку прекрасно знал свою уникальную паству. – Только если именно это мешает тебе уверовать, можешь последовать дальше и обвинять Бога всегда, когда это покажется тебе уместным.
На лицо Энн вползла медленная улыбка, и она с задумчивым видом опустилась рядом с ним на подушку.
– Что? – теперь спросил уже он. Энн ехидно улыбалась. – Что ты подумала?
– О, мне пришли в голову несколько комплиментов, которые я могла бы высказать Богу, – произнесла она сладким голосом и тут же зажала рот обеими руками, чтобы не расхохотаться.
– О Эмилио, дитя мое возлюбленное, – проговорила Энн из-под пальцев потусторонним и деланым голосом. – Верую, что ты овладел пригодной для меня теологией! И ты разрешаешь мне пользоваться ею, правда, Отче? Готов ли ты предстать в качестве сообщника?
– И до какой степени наглости ты собираешься дойти? – Эмилио попробовал осторожно усмехнуться, что у него не вышло, но тем не менее явно приободрился. – Я всего лишь священник! Может быть, тебе стоило бы обратиться к епископу или кому-то еще…
– Детский понос! – воскликнула она. – Только не смей теперь останавливать меня!
И, став перед Эмилио на колени, то и дело ударяя его в грудь, она разразилась последовательностью в возраставшей степени невежливых, полностью профанных и круто сформулированных мнений относительно страданий невинных детей, случаев их преждевременной смерти, о перспективах Кливленда в «Мировой серии» 2018 года, об упорном стоянии зла и о республиканцах из Техаса, вынужденных жить во Вселенной, в которой правит божество, дерзающее называть себя справедливым и всемогущим… А Эмилио с ходу, с помощью помпезных, напичканных латынью фраз превращал их в обыкновенные брюзгливые банальности. Скоро они, держась за руки, уже хохотали, словно безумные, веселье становилось все более бурным и вульгарным, и наконец Энн окончательно пробудила уже просыпавшегося Джорджа Эдвардса, вскрикнув:
– Эмилио, прекрати! У старых женщин слабый мочевой пузырь!
– Сандос, – завопил Джордж, – какого черта… что ты там делаешь с моей женой?
– У нас теологический диспут, мой дорогой, – пропела Энн сквозь приступы смеха, пытаясь отдышаться.
– Помилуй бог, нашли время!
– Мы работаем над теодицеей! – выкрикнул Эмилио. – И пока еще не дошли до Божественного воплощения.
Что снова уложило обоих наповал.
– Джордж, убей их обоих, – громким голосом порекомендовал Д. У. – Имеешь полное моральное право.
– Прекратите вы когда-нибудь этот кошачий концерт или нет? – выкрикнул Джимми, что по какой-то причине лишь заставило Энн и Эмилио еще сильнее расхохотаться.
– Эхо Нью-Йорка! – провозгласила Энн. – Приве-е-ет!
– Или не-е-ет! – добавил Эмилио, перегибаясь пополам.
– Ну ладно, действительно раскричались. Может быть, я попробую еще раз заняться этой религией, – уже негромко проговорила Энн, утирая глаза после очистительного смеха и чуть задыхаясь. – Как, по-твоему, сумеет Бог переварить мои обличения?
Утомленный и счастливый Эмилио откинулся на подушку.
– Энн, – проговорил он, подложив руки под голову. – Думаю, Бог обрадуется, когда ты вернешься к нему.
ПЕРЕД АВАРИЕЙ МАРК РОБИШО успел подумать: «
А ведь все казалось в порядке. Взлетная дорожка сверху выглядела вполне четкой, а листва – сочной и мягкой. Он полагал, что корни надежно свяжут почву, и колеса самолетика не увязнут. Во время обучения Софии приходилось садиться на самых разнообразных почвах, и она была уверена в том, что справится и здесь. Так что они решили заходить на посадку.
Но и Марк, и София не учли наличия лиан, которые одеревенели, как виноградные лозы, и вместо того чтобы порваться от прикосновения колес, вцепились в них железной хваткой и развернули самолетик носом вниз, внезапная остановка швырнула их обоих вперед на пристежные ремни. Сидевший на переднем сиденье Марк с ужасом увидел перед собой приближающуюся землю, однако он потерял сознание еще до того, как самолетик рассыпался в воздухе: страховочные ремни сломали его раму, когда тела людей бросило вперед.
Он не имел представления о том, насколько долго пролежал, ничего не ощущая. Разбились они при дневном свете. Теперь на небе были видны обе луны. Какое-то время он просто лежал, концентрируя свои мысли на конечностях и боли в груди, пытаясь оценить серьезность полученных травм. Он не ощущал ног, сердце его колотилось, и Марк с ужасом подумал, что сломал позвоночник. Однако, осторожно повернув голову, он понял, что во время аварии Софию бросило на него, и онемение стало следствием затрудненного кровообращения.
Лицо ее покрывала кровь, однако София дышала. Марк осторожно выбрался из-под нее, стараясь не пошевелить тело, вспоминая при этом все апокалиптические подробности сложных переломов, в которые их посвятила Энн. Высвобождая ноги, он аккуратно повернул ее голову и, заботясь о спутнице, на какое-то мгновение забыл о собственных травмах. И когда встал на колени, понял, что тяжелых повреждений у него нет, в противном случае боль была бы много сильнее.