Мэри Расселл – Птица малая (страница 60)

– Изумительно, – прокомментировал Джулиани, подразумевая не только лингвистическую концепцию. Наконец оказавшись на родной ему почве, Сандос неожиданно проявил себя как непринужденный, даже словоохотливый оратор. А кроме того, он аккуратно отвел разговор от Аскамы, как и предсказывал Фелькер. Интересно, что Фелькер среди всех присутствующих постоянно занимался предсказаниями реакции Эмилио.

Наступила пауза, пока Сандос осторожно и неторопливо смыкал облаченные в протезы пальцы на чашке с кофе и медленно подносил ее к губам. Он поставил чашку на стол слишком резко, словно бы вообще потерял контроль над пальцами, стуком нарушив тишину кабинета. Подобные небольшие движения по-прежнему давались ему с трудом. Никто не обратил на это внимания.

– Аналогичным образом у них существует слово для обозначения того пространства, которое мы назовем комнатой, но отсутствуют термины для обозначения стен, потолка или пола, – продолжил он, осторожно опуская руки на стол, стараясь не поцарапать его полированную поверхность проволоками протеза. – Обозначается функция объекта. То есть потолок, например, будет именоваться по функции защиты ограниченного помещения от дождя.

Далее у них нет никакого представления о границах, которые разделяют у нас страны. Они используют для этого слова, означающие основное богатство региона – цветок для такой-то настойки, или траву, из которой получают тот или иной краситель. Наконец я начал понимать, что у руна нет слов, обозначающих грани, которые, с нашей точки зрения, отделяют один элемент от другого. И в этом находит свое отражение структура их общества, восприятие физического мира и даже их политический статус.

Голос его начинал дрожать. Эмилио умолк на мгновение, посмотрел на Эда Бера, который кивнул и направился в угол кабинета, где провел пальцем по горлу, что заметил только Отец-генерал.

– Итак, по сути дела, подобный лингвистический анализ, – проговорил Эмилио, вновь опуская руки на колени, – может помочь нам найти схему мышления, на основе которой формируются грамматика и словарь, и связать ее с культурой говорящих на конкретном языке.

– И Аскама не понимала, почему у вас возникали трудности с усвоением таких простых концепций, – сухо отметил Фелипе Рейес.

– Именно. И я тоже бывал разочарован ее неспособностью понять, что в определенные моменты дня и ночи мне необходимо уединение. Руна – крайне общительные создания. Отец Робишо и доктор Эдвардс полагали, что структура их общества ближе к стадной, чем в обществе приматов с их свободным родством и общественными альянсами. Руна трудно было понять само желание побыть одному. Это утомляло.

Эмилио хотелось уйти. Ладони казались ему ошпаренными кипятком, становилось все труднее и труднее выбросить из памяти утренние новости. Хотелось отвлечься, забыть все личное, прочитать лекцию, однако они заседали уже три часа, и сосредоточиться удавалось только с большим трудом…

Беда с иллюзиями заключается в том, подумал Сандос, что они существуют сами по себе. Ты начинаешь осознавать их существование только после того, как их отберут у тебя. Он был у нового доктора. На обследование ушло несколько часов. Состояние кистей, сказали ему, можно улучшить только в косметическом отношении, но никак не в функциональном; нервы перерезаны слишком давно, чтобы их возможно было восстановить, мышцы искалечены еще сильнее. Ощущение сильного ожога, досаждавшее ему теперь, приходившее и уходившее непредсказуемым образом, по всей видимости, было сродни фантомным болям, посещающим людей, потерявших конечность. В данный момент он мог выпрямить пальцы и изобразить двумя пальцами полезный крючок на правой руке. И все. Другого теперь не будет…

Он вдруг понял, что Иоганн Фелькер что-то проговорил и в комнате воцарилась глубокая тишина. На сколько же минут я забылся? – подумал он.

Эмилио протянул руки к кофейной чашке и на сей раз аккуратно поставил ее.

– Прошу прощения, – проговорил он, не сразу поглядев на Фелькера. – Вы что-то сказали?

– Да. Я сказал, что интересно слышать, как аккуратно вы уводите разговор от ребенка, которого убили. И подумал, что у вас, конечно, тут же самым удобным образом разболится голова.

Чашка рассыпалась прямо в руке. Эдвард Бер поторопился принести тряпку, чтобы вытереть пролившийся кофе, а Джон Кандотти собрал осколки фарфора. Фелькер, сидя, не отводил глаз от Сандоса, лицо которого казалось вырезанным из камня.

Какие же они разные, подумал Винченцо Джулиани, глядя на сидевших друг напротив друга мужчин: одного, словно вырезанного из обсидиана и серебра, и другого – желтого, как смесь масла с песком. Интересно, а знает ли Эмилио, какую зависть в отношении к нему испытывает Фелькер? Да и знает ли о ней сам Фелькер?

– …энергетический прилив… – рассуждал Фелипе Рейес, объясняя всем оплошность Эмилио, чтобы загладить общее смущение. – В усталых мышцах возникают хаотические электрические потенциалы. Со мной часто случается подобное…

– Если у меня еще есть ноги, Фелипе, – негромко, с ядом, проговорил Сандос, – почему вы пытаетесь ходить за меня?

– Эмилио, я только…

После короткого и бурного диалога на площадном испанском, Отец-генерал непринужденно произнес:

– Я думаю, что на сегодня с нас хватит, сеньоры. Эмилио, я бы хотел обменяться с вами парой слов. Остальные могут идти.

Оставаясь на своем месте, Сандос бесстрастно следил за тем, как уходят Фелькер, Кандотти и побледневший Фелипе Рейес. Задержавшийся возле двери Эдвард Бер многозначительно посмотрел на Отца-генерала, не ответившего на этот взгляд.

Джулиани заговорил, когда они остались вдвоем:

– Похоже, вам больно. Это опять голова?

– Нет, Владыка. – Черные, холодные, как камень, глаза повернулись к главе Ордена.

– А если бы было больно, вы сказали бы мне об этом? – Бессмысленный вопрос. Джулиани еще до того, как эти слова сошли с его губ, знал, что Сандос никогда не признает этого. Тем более после только что сделанного Фелькером намека.

– Вашим коврам ничто не угрожает, – с нескрываемой надменностью заверил его Эмилио.

– Рад слышать это, – любезно проговорил Джулиани. – Но стол пострадал. Вы жестоко обходитесь с обстановкой. И были жестоки к Рейесу.

– Он не имел права говорить за меня, – отрезал Сандос, гнев которого медленно отступал.

– Он пытается помочь вам, Эмилио.

– Когда мне понадобится помощь, я сам попрошу о ней.

– В самом деле? Или, может быть, продолжите ночь за ночью поедать себя заживо? – Сандос моргнул. – Сегодня утром я говорил с доктором Кауфманн. И в расстроенных чувствах выслушал ее прогноз. Она не понимает, почему вы так долго терпели эти протезы… такие тяжелые и неуклюжие, по ее словам. Почему вы не попросили переделать их? Чтобы не задеть чувства отца Сингха, – предположил Джулиани, – или благодаря какой-нибудь извращенной разновидности латиноамериканской гордости?

Перемена произошла почти незаметно, но иногда можно сказать, что попал в цель. Дыхание изменилось. Стремление удержать себя в руках сделалось более очевидным.

И вдруг Джулиани обнаружил, что терпение его на мачизм Сандоса кончилось, и потребовал ответа:

– Так вам больно? Да или нет?

– Я должен отвечать, Владыка? – Издевка была очевидна; смысл ее – не совсем.

– Да, черт возьми, должен. Говорите.

– Болят ладони. – Последовала пауза. – И протез жжет мои руки.

Заметив мелкие, торопливые движения грудной клетки Эмилио, Джулиани подумал: «Боже мой, каких усилий стоит этому человеку признать, что он страдает!»

Резким движением Отец-генерал поднялся на ноги и отошел от стола, чтобы взять паузу на размышления. Холодный пот и дурнота Эмилио были ему знакомы, хрупкое тело его было безжалостно выставлено на всеобщее обозрение. Джулиани сам ухаживал за ним во время ночных кошмаров и с душевным смятением наблюдал за тем, как Сандос соединял себя воедино, увязывая отдельные фрагменты бог весть каким упаковочным шнуром. Забыть это все было совершенно невозможно, даже когда Сандос находился в самом худшем расположении духа. И воспринимал даже самую искреннюю попытку помочь себе как серьезное оскорбление и личную обиду.

И Отец-генерал задумался над тем, каково это человеку, находящемуся в расцвете сил, ощущать себя таким хрупким и слабым. Сам Винс Джулиани никогда не болел ничем более серьезным, чем простуда, не получал травм, более серьезных, чем перелом пальца. Как знать, подумал он, возможно, на месте Сандоса я бы тоже скрывал свою боль и огрызался на любые проявления сочувствия…

– Вот что, – проговорил он, смягчаясь и возвращаясь к столу. – Эмилио, вы вне всякой конкуренции самый крепкий сукин сын из всех, кого я встречал в жизни. Я восхищен вашей силой.

Сандос бросил на него яростный взгляд.

– Совершенно серьезно, без шуток! – воскликнул Джулиани. – Общеизвестно, что, порезавшись бумагой, я однажды требовал общий наркоз.

Смех. Искренний смех. И, вдохновленный небольшой победой, Джулиани рискнул попросить:

– Вы прошли через ад и всем нам с избытком доказали, что не являетесь слабаком. Но как мы можем помочь вам, Эмилио, если вы никому не говорите о том, что с вами не так?

Сандос ответил не сразу и едва слышным голосом:

– Я говорил Джону. О моих руках.

Джулиани вздохнул:

– Ну, можете принять за данность, что Кандотти сохранит тайну.