Мэри Расселл – Птица малая (страница 59)

Улыбаясь и пребывая в любви к Богу и всем созданиям Его, Эмилио, наконец простер свои руки, и Аскама с радостью устроилась у него на коленях, по-кошачьи обхватив себя толстым, мускулистым, сужающимся к концу хвостом, глядя на то, как он приветствовал других детей, спрашивая их имена, озаренный прорвавшимся сквозь облака светом трех солнц. Он ощущал себя подобием призмы, на которую падает белый свет любви Господа, рассеивающей его во все стороны. Ощущение этого стало почти физическим, когда он ловил и повторял, сколько мог, из того, что ему говорилось, угадывая на лету музыку и каденцию, характер фонем, самым серьезным образом принимая и повторяя те исправления, которые вносила Аскама в тех случаях, когда он ошибался.

Когда разговор сделался хаотическим, он воспользовался представившейся возможностью и начал отвечать детям нелепицами, с великой серьезностью подражая мелодии и общему звучанию фразы, но более не стремясь к точности. Такая тактика хорошо сработала с гикуйю[73], но обитатели острова Чуук были оскорблены ею.

К его облегчению, взрослые как будто бы развеселились; с их стороны не доносилось никаких криков и угрожающих жестов, пока дети, вереща, добивались, чтобы он поговорил с ними таким забавным, пусть и дурацким способом.

Эмилио уже не представлял, сколько именно времени прошло за подобным занятием, но наконец осознал, что спина его ноет, а ноги затекли под весом Аскамы. Спустив ребенка с колен, он неуклюже поднялся и огляделся по сторонам, словно бы впервые увидев окружавших его людей и туземцев. Заметил Джимми и Софию, крикнувшую ему:

– Фокусы! Вы умолчали о них, Сандос! – потому что не учитывала их в своей написанной для ИИ программе. Потом заметил среди толпы Марка Робишо, на плечах которого сидел другой ребенок. А потом нашелся Д. У., глаза которого, к удивлению, были полны слез. Потом поискал взглядом Джорджа и Энн Эдвардс, они держали друг друга за руки, Энн плакала, но Джордж ответил ему улыбкой и крикнул, возвысив голос над поднятым ребятишками гвалтом:

– Если кто спросит, скажи, что мне сто шестнадцать лет!

Эмилио Сандос запрокинул голову назад и расхохотался.

– Боже! – крикнул он свету и солнцу и наклонился, чтобы поцеловать макушку Аскамы, взял ее на руки и крепко обнял, словно бы обнимая все мироздание. – Боже, – снова прошептал, закрыл глаза и опустился на землю, а ребенок устроился у него на коленях. – Я родился ради этого мгновения!

Что и было святой истиной. Ничто другое не могло быть смыслом его жизни.

Глава 22

Неаполь

Июнь 2060 года

– ИТАК, ДЕВОЧКУ ПРИСТАВИЛИ К ВАМ, чтобы она училась вашему языку и учила вас собственному? – задал вопрос Иоганн Фелькер.

– Примерно так. Руна – торговый народ, им в повседневной жизни необходимо знать множество языков. Как и у нас, их дети быстро усваивают языки, так что руна пользуются этим преимуществом. Когда возникает возможность нового торгового договора, они выделяют ребенка, которого воспитывает его собственная семья, причем он проводит время и в обществе иноплеменников. При таком подходе достаточно высокий уровень общения достигается всего за пару лет. Владение языком передается от поколения к поколению. Как и стабильные связи с постоянными торговыми партнерами.

День выдался пасмурным и безветренным. Они оставили окна открытыми июньскому теплу и ровному шуму дождя, гармонирующему с негромким и равномерным повествованием Эмилио Сандоса. Винченцо Джулиани изменил расписание слушаний, так что они происходили теперь днем, чтобы Сандос мог отоспаться утром, если ночь выдалась беспокойной. И это как будто бы помогало.

– И они воспринимали вас как ребенка, выполняющего ту же обязанность? – спросил Иоганн Фелькер.

– Да.

– Должно быть, потому, что вы были меньше ростом всех остальных в вашем отряде, – предположил Фелипе Рейес.

– Да. И еще потому, что с самого начала все попытки общения производил я, как и следует толмачу. На самом деле в течение достаточно долгого времени лишь мистер Куинн среди нас воспринимался руна как взрослый. У него был средний рост для рунао.

– И они не испугались вас с самого начала? Ведь они просто не могли прежде видеть никого, подобного вам, – проговорил Джулиани. – На мой взгляд, это удивительно.

– Новизна не пугает руна. И мы явно не представляли для них никакой опасности. Очевидно, они посчитали, что, кем бы мы ни были на самом деле, явились к ним, чтобы торговать. И на этом основании включили нас в свое представление о мире.

– И сколько же лет было этому ребенку, этой Аскаме, в момент контакта, по вашему мнению? – спросил Фелькер, вновь повернув разговор к девочке. Сандос не вздрогнул, не напрягся, отметил про себя Джулиани. Голос его остался прежним, каким был во время всего слушания, ровным и бесстрастным.

– Доктор Эдвардс сначала предположила, что Аскаме было примерно семь или восемь лет по земным меркам. Впоследствии мы решили, что ей было около пяти. Межвидовое сравнение – вещь сложная, однако, согласно нашему впечатлению, руна взрослеют быстрее.

Фелькер зафиксировал этот факт, и Джулиани проговорил:

– А мне казалось, что интеллект обратно пропорционален скорости взросления.

– Да. Отец Робишо и доктор Эдвардс обсуждали этот вопрос. По-моему, они не нащупали строгой корреляции ни внутри обоих видов, ни между ними. Но я нетвердо помню, что они говорили. В любом случае, обобщения подобного рода могут и не работать в других биологических системах.

– А какого вы мнения об уровне интеллекта руна? – поинтересовался Фелипе. – Можете ли вы сказать, превосходят ли они нас, или уступают, или равны в этом отношении?

Сандос впервые в это утро задумался.

– Они другие, – произнес он наконец, убрав руки со стола на колени. – Трудно сказать. – После чего умолк, пытаясь ответить на вопрос себе самому. – Впрочем, простите. Не могу ничего уверенно сказать на эту тему. Уровень интеллекта среди них варьируется в самых широких пределах. Как и среди нас.

– Доктор Сандос, – проговорил Иоганн Фелькер, – какими именно были ваши отношения с Аскамой?

– С этой несносной девицей? – переспросил Сандос.

Все рассмеялись, a Фелипе Рейес подумал, что Эмилио впервые с момента его появления в Неаполе проявил нормальное чувство юмора.

Чуть улыбнувшись против собственного желания, Фелькер проговорил:

– А не могли бы вы рассказать о них подробнее?

– Она была моей учительницей и ученицей, а также невольной сотрудницей в моих исследованиях. Отважной и смышленой. Настойчивой, безжалостной и той еще занудой. Она бесила меня. Я беспредельно любил ее.

– А ребенок этот, это дитя, вас любило? – спросил Фелькер, нарушая молчание, воцарившее после последних слов Сандоса. В конце концов, именно он, и никто другой, признался в убийстве Аскамы.

Джон Кандотти затаил дыхание.

– Еще один трудный вопрос, в стиле «насколько разумны руна», – нейтральным тоном проговорил Сандос. – Любила ли она меня? Не взрослой любовью. Во всяком случае, вначале. Она была тогда еще совсем ребенком, не забыли? Она любила фокусы. И я был для нее лучшей игрушкой, которую только можно вообразить. Ей было приятно то внимание, которое я оказывал ей, и статус приятельницы иноземца. Ей нравилось командовать мной, поправлять меня и учить правильному поведению. Марк Робишо видел в этом элемент импринтинга – сама биология заставляла ее быть все время со мной, но это был и ее сознательный выбор. Она могла рассердиться на меня, обидеться, если я не реагировал на ее просьбы, причем в таком случае расстраивался и я. Но да, полагаю, что она любила меня.

– Вы назвали ее невольной сотрудницей в своих исследованиях. Что это значит? Вы принуждали ее? – спросил Фелькер.

– Нет. Я о том, что ей становилось скучно, и она тоже сердилась на меня, когда я настаивал на своем. И она тоже бесилась, – признал Сандос. – Вы осознаете разницу между полиглотом и лингвистом?

По аудитории пробежал ропот: слова были известны всем, однако никому из них не приходилось формулировать разницу между обозначаемыми ими понятиями.

– Способность в совершенстве разговаривать на языке необязательно совпадает с лингвистическим пониманием его, – пояснил Сандос, – можно ведь играть в биллиард, не обладая знанием законов Ньютона, так? Получив высшее образование в антропологической лингвистике, в своем общении с Аскамой я преследовал цель не просто научиться, так сказать, правильно просить передать мне соль за столом, но получить представление о глубинных процессах в культуре этого народа и когнитивных закономерностях.

Изменив позу в кресле, он снова переложил руки. Ему никак не удавалось найти удобной для рук позы, когда на кистях его были протезы.

– Вот, например. Однажды Аскама показала мне симпатичную такую стеклянную фляжку и произнесла при этом слово азхаваси. Сначала я подумал, что слово азхаваси примерно означает кувшин, банку или бутылку. Однако заранее ни в чем уверенным быть нельзя, и я указал на ее стенки и спросил, не это ли азхаваси. Нет, у этого имени нет. Тогда я указал на кромку, и это тоже не было азхаваси и имени не имело. Тут я указал на донце и снова спросил. Опять неправильно.

Тут Аскаме стало скучно, потому что я задаю глупые вопросы. Я тоже возмутился, так? Как мне было понять, дразнит ли она меня или я что-нибудь путаю, и азхаваси – это форма фляжки, стиль, в котором она изготовлена, или даже цена. Оказалось, что азхаваси – это замкнутое пространство, емкость. Вместимость. Способность вмещать содержимое считалась важнее физических характеристик объекта.