Мэри Расселл – Дети Божии (страница 93)

– Вот что, пусть поговорят до второго восхода, a потом уходим.

Тийат признательно посмотрела на спутницу. Отслужив свое в армии, досыта наевшаяся убийством, Кажпин ВаМасна по собственному желанию отправилась на север, где помогала ВаН’Жарри обоих видов облегчать свою жизнь посредством нападения на торговые караваны руна. Тийат же в прошлые времена принадлежала к числу доместиков, занимая ответственное положение, и пользовалась доверием хозяев, однако до сих пор нередко пряталась в середине стада и восхищалась Кажпин, не унижавшей себя, но ладившей со всеми.

Когда по всему сообществу распространилась весть о прибытии новых иноземцев, Кажпин вместе с Тийат вызвалась сходить на юг и вернуться оттуда в Н’Жарр с человеком, затеяв таким образом бушевавшее до сих пор фиерно. Большинству руна дискуссия уже надоела, и они разбрелись на поиски съестного, однако жана’ата признаков консенсуса не обнаруживали.

– Хэ’энала, – говорил Рукуей, – я изучил все отчеты! Да, там есть много такого, чего я не понимаю. Там слишком много слов и идей, в которых я не в состоянии разобраться. Но иноземцы вновь здесь. Они прилетели сюда из-за нашей музыки и вот вернулись опять. Нам надо познакомиться с ними…

– Но что, если все эти разговоры о музыке Бога бессмысленны? – вопросила Хэ’энала, пытаясь не обращать внимания на жужжание Исаака, становившееся все громче и требовательней. – Если мы ошибаемся…

Тийат заговорила впервые…

– Нет, не бессмысленны! Некто думает…

Она умолкла, смутившись, однако молчать в такой ситуации не захотела. Тийат любила ту музыку, которую нашел Исаак; и вообще это была единственная музыка, которую она была способна слушать, и эта музыка преобразила ее.

– Скажу, что мы должны позволить другим иноземцам услышать ее. Отчасти это и их музыка!

– Кроме того, они могут помочь нам и в других вопросах – как честные парламентеры, например, – отметила Суукмель, послужившая своей практичностью двум правительствам. – Они могут вернуться на юг и начать переговоры от нашего имени…

(…Ууууннхх…)

– Но зачем, во‑первых, им понадобится являться сюда, не говоря уже о том, чтобы помогать нам? – возразила Хэ’энала. – София отравила их ум, настроила против нас! Они будут видеть в нас только убийц, и воров, и…

– Необязательно. – Шетри бросил короткий взгляд на свою коллекцию наркотиков.

Опустив уши, Хэ’энала воскликнула:

– Похитив человека, союзника не приобретешь!

(…Уууууууууннхх…)

– Я побывал повсюду, кроме самого юга, – проговорил Рукуей, стараясь, чтобы его было слышно вопреки поднятому Исааком шуму. – Я должен видеть всех остальных, каждого на собственном месте. И если я должен понять их, мне следует слышать их слова, сказанные свободно…

– К тому же, – заметил Шетри с легкой едкостью в голосе, – Рукуей обладает внушительным опытом в искусстве обмана. Кто способен лгать более убедительно, чем поэт, понуждаемый ко лжи голодом и угрозой смерти?

Хэ’энала остро посмотрела на него, однако не захотела отвлекаться.

– Это безумие, Шетри, – сказала она наконец ровным тоном. – И слишком опасное для тебя и Рукуея. Пусть это сделают Тийат и Кажпин…

(…Уууууууууууууннхх…)

– Два вида разума решат любую задачу лучше, чем один, – заметила Тийат, обводя кроткими глазами собравшихся. – И если два хорошо, – продолжила она, – то три будут еще лучше, так что нам нужно идти за иноземцем.

(…Уууууууууууууннннннхх…)

Желтый свет зажегся на юго-востоке, однако холод не ослабел с восходом второго солнца Ракхата. Кажпин встала, зевнула и потянулась, стряхивая скуку.

– Только держите рты на замке, руки в карманах, а ноги в сапогах, – посоветовала она Шетри и Рукуею. – Если вас разоблачат, мы с Тийат изобразим констеблей, разыскивающих пару ВаХаптаа.

– Кажпин способна врать, как поэт, – серьезным тоном заметила Тийат, схлопотав за эту шпильку шлепок хвостом от подруги.

– Всякую трудность можно использовать для собственной выгоды, – произнесла Суукмель, посмотрев на годовичка-руна, копошившегося у нее на коленях – сына Тийат, ребенка доброго, но настойчивого, когда на пути его оказывалось препятствие. Этот малыш никогда не усомнится в своем праве сказать «я», обращаясь к любому встречному. Он всегда будет считать себя равным любой живой душе, чего все ВаН’Жарри желали своим детям. – Пусть они идут, Хэ’энала. Все будет хорошо. Пусть идут.

Хэ’энала, прижимавшая к себе Софи’алу, ничего не сказала. «Вот и поединок, – думала она, – между Ингви и Адонаем. Между Судьбой и Провидением, на месте, в котором Судьба правила так давно…»

Она заметила, что Исаак перестал жужжать. Нагой, как всегда, он словно бы никогда не чувствовал холод. Или, может, и чувствовал, но не испытывал к нему интереса. На кратчайший миг он посмотрел Рукуею в глаза.

– Приведите с собой поющего, – таковы были его слова.

Долина H’Жарр

2085 год по земному летоисчислению

– Шетри, мне кажется, сумел бы сохранить свою анонимность, однако во внешности моего пасынка присутствовали черты подлинного жана’ата, – много лет спустя сказала Суукмель Шону Фейну, вспоминая рассказ Рукуея об этом путешествии. – И в итоге они решили придерживаться легенды, сочиненной Кажпин и называвшей Рукуея сторонником Атаанси Эрата, захваченным во время нападения на деревню.

Шетри они называли охотником за наградой – человеком, продававшим полиции свои способности следопыта в обмен на мясо казненных преступников руна. А сами они вели Рукуея в Гайжур на допрос в расчете на то, что он выдаст место обитания северных налетчиков.

Некоторые из встреченных по пути руна, пользуясь безопасной возможностью, забрасывали плененного врага камнями или ограничивались тем, что выкрикивали оскорбления. Другие предпочитали пнуть; Тийат и Кажпин непринужденно отражали такие попытки, впрочем не проявляя излишнего пыла, который мог бы ненароком раскрыть обман. Прежде чем они добрались до самого северного из судоходных притоков реки Пон и на короткий срок арендовали мощную моторку, Рукуею пришлось узнать вкус собственной крови: прилетевший камень разбил ему губу. Кроме того, за ними на несколько дней увязался старик-рунао. Из чистого любопытства однажды утром они решили подождать его.

– Он сообщил им, что никогда не думал дожить до такой старости, – вспоминала Суукмель. – Рукуей был очень растроган его словами.

– Кости этого болят, – причитал старик. – Дети этого разбрелись по городам. Пусть джанада съедят этого! – сказал он Тийат. – Этот устал от одиночества и от боли.

Тийат посмотрела на Кажпин, и обе они повернулись к Рукуею, годами не евшему мяса руна. Кажпин протянула руку и театральным жестом подтолкнула Рукуея вперед по дороге.

– Правильно, – громко согласилась Тийат, отгоняя старца. – Пусть джанада поголодают. – Однако Рукуей посчитал, что не раскроет никакой тайны, если ответит старику:

– Спасибо. Спасибо за предложение… – и вновь споткнулся, получив подзатыльник от Шетри.

– В некоторых местах находились наши подлинные союзники, – сказала Суукмель Шону. – Время от времени люди предлагали нам заночевать под кровом или устраивали на ночь под навесом и рассказывали Рукуею и Шетри o каких-нибудь давно почивших жана’ата, известных своей добротой. Но таких было мало, очень мало. По большей части их встречали безразличием. Иногда с некоторым любопытством, но чаще всего откровенным равнодушием. На моего пасынка этот факт произвел глубокое впечатление: оказалось, что руна в своей среде живут так, как если бы мы вообще не существовали.

– Люди третьего Благочиния подлинно и надежно унаследовали мир, моя госпожа, и потому придерживаются высокого мнения о себе и своей роли. Вы, жана’ата, лишаете их этой иллюзии, – ответил ей Шон. – Поэтому они пытаются изобразить дело так, будто вы никогда не имели никакого значения для них.

«Жана’ата одиноки, – подумал тогда Шон, – они подобны божкам, чьи сторонники сделались атеистами». В своей душе он с неожиданной уверенностью полагал, что более всего уязвляет сердце Бога не восстание, не сомнение, но равнодушие.

– Не ожидайте от них благодарности, – предостерег он Суукмель. – Не ждите даже малейшей признательности! Они никогда более не станут нуждаться в вас, как это было раньше. Пройдет еще сотня лет, и вы, скорее всего, превратитесь в воспоминание. Сама мысль о вас будет наполнять большинство их презрением и памятью о позоре.

– Тогда-то мы и в самом деле канем в забвение, – прошептала Суукмель.

– Возможно, – промолвил ее жесткий собеседник. – Вполне возможно.

– Но если вы не видите никакой надежды для нас, зачем же вы остались здесь? – потребовала она ответа. – Чтобы поприсутствовать при нашей смерти?

Шон едва не произнес в третий раз это слово – возможно. Однако вовремя вспомнил своего отца, его глаза, светящиеся чистым и беззаветным весельем, которое Маура Фейн любила и разделяла, качающего головой над очередным позорным примером способности рода людского тупо и бестолково навлекать на себя несчастья.

– Ах, Шон, мальчик мой, – говорил тогда Дэвид Фейн своему сыну, – только ирландский еврей может оценить полную хреновину такого масштаба!

Какое-то время посмотрев в бледные северные небеса, Шон вспомнил о стране, где жили его собственные предки. Как целибатный иезуит и единственное дитя, он заканчивал свой род. Посмотрев на Суукмель, на ее осунувшееся, посеревшее лицо, он наконец ощутил сочувствие к тем дуракам, которые ожидают обрести честность и разум в этом, а не в следующем мире.