Мэри Расселл – Дети Божии (страница 76)

Равнина, однако, оказалась не пустой, как ей сперва показалось, на самом деле она была изрезана узкими ручьями, полными воды после вчерашнего ливня. По берегам многих ручьев росли кусты, покрытые сиреневыми плодами, которые Исаак ел, что она обнаружила, обследовав его помет. Хэ’энала почти постоянно была голодна и потому внимательно осматривала по пути берега, на которых можно было вытащить из нор неизвестную ей мелкую живность, зацепив ее когтем или выкопав. Однажды в жару, усталая и грязная, она забрела в воду и уселась на каменистом дне ручья, надеясь на то, что рожденный дождем поток смоет с нее грязь и охладит; к ее удивлению, когда она откинулась на хвост и расставила ноги, в пах ее ткнулась какая-то водоплавающая живность.

– А вот и манна небесная! – воскликнула она и рассмеялась, обратившись лицом к солнечному свету.

Здешние края были полны чудес. Теперь она могла видеть мир от одного его края до другого, и на шестой день пути, увидев, как встают и садятся светила, наконец поняла, почему меняется цвет неба. Удивляло и собственное тело. С детства обитавшая в густом подлеске, она не имела никакого представления о том, насколько легок ее природный шаг. Сам ритм ровного движения пел в ее ушах: стихами ходьбы, безмолвного пространства, цели. Перейдя на парящий кентер, держа хвост параллельно земле, она впервые познала равновесие и скорость, точность и изящество движений. Однако нужды торопиться не было: она догоняла Исаака, зная, что он жив и здоров. И при этом знала, что он счастлив – как и она сама.

Она позволила себе отдохнуть целый день возле ручья, в неглубоких омутах которого обнаружила сотни гнезд, полных какой-то едва проклюнувшейся мелюзги, которую беспечные родители оставили без присмотра, и в ту ночь уснула с полным животом, зная, что Исаак недалеко, что она сможет найти его даже в дождь, и проснулась на следующее утро, чувствуя скованность в мышцах, но веселая.

Она нагнала его около полудня. Он стоял на краю карниза, пересекавшего равнину, разделяя ее на две части, так что восточная была ниже западной на высоту рослой в’ралии. Исаак ничего не сказал, но когда она остановилась в шестидесяти шагах от него, широко распростер руки, словно обнимая лежавшую перед ними пустую полноту – не вращаясь, чтобы свернуть мир в пятно, но поворачиваясь с экстатической неспешностью, дабы объять его, увидеть его целиком. Совершив полный оборот, он встретился с ней глазами и провозгласил: – Ясность!

– Да, – восторженно согласилась она, на мгновение познав все укрытое в его загадочном, потаенном сердце. – Ясность!

Он чуть пошатнулся: нагой, высокий и бесхвостый. Хэ’энала следом за ним обратила свой взгляд к высокому небу.

– Красное небо безвредно, – объявил он с деланой отвагой, даже не зная, насколько он ошибается. A потом, не сразу, моргая и начиная дрожать, произнес: – Я не вернусь назад.

– Я это знаю, Исаак, – проговорила Хэ’энала, приближаясь к нему… София и руна забыты, вся ее прежняя жизнь отодвинута невесть куда. – Я понимаю.

Он замолчал, что было неудивительно, однако, подойдя ближе, Хэ’энала утратила покой. Тело Исаака побагровело, обрело цвет крови, несчастная белая кожа его покрылась волдырями и опухла. «Отчего же это с ним произошло?» – задумалась она, поникнув ушами. Он сел возле двух составлявших всю его собственность предметов, планшета и потрепанной синей шали, но не стал набрасывать ее на голову, как делал в лесу, где плотный полог листвы защищал его от воздействия солнц.

– Эт’все, – услышала она два произнесенных им слитно слова.

Не зная, что еще можно сделать, она ощутила потребность спросить, не голоден ли он:

– Сипаж, Исаак, есть хочешь? – и обругала себя за бестолковость.

– Слышишь? – спросил он, дрожа, заметно напрягаясь всем своим узким, почти безволосым телом. – Музыка.

Хэ’энала не шевельнулась, парализованная видом гноящихся болячек, запахом порчи.

– Слышишь! – настаивал он.

Получив подобный приказ, она замерла, наставив уши. Прямо над головой какое-то крупное существо медленно взмахивало крыльями, пытаясь попасть в восходящий воздушный поток, чтобы тот повыше поднял ее над краем уступа. Внизу, у основания его, плеск воды сопровождал грозное мычание, потихоньку превратившеся в довольное хрюканье или громогласный визг. На западе певучие голоса каких-то стадных животных поддерживали единство стада, длинношеие члены его паслись, пригнув головы к земле. Поближе какая-то мелюзга скреблась, в траве свистел ветер. Взгляд ее привлекли к себе негромкие щелчки: это лопались стручки неведомого растения под воздействием должной температуры или влажности, расширявшей или сокращавшей их клетки.

– Божья музыка, – выдохнула Хэ’энала, ощущая, как отдается в ее ушах собственное сердцебиение.

– Нет, – возразил Исаак. – Слушай. Здесь есть другие певцы.

– Другие! – повторила она, наконец уловив ноты вечернего канта, тонкие и далекие, уносимые обрывками по прихоти ветра. Другие певцы. Джанада – Жана’ата!

Оперев на тонкие руки жуткий и предательский вес вдруг внезапно отяжелевших собственной головы и плеч, Исаак заглянул за край обрыва. Увидев его сосредоточенным и не обращающим внимания на состояние собственной поврежденной кожи, Хэ’энала подобралась поближе к краю обрыва, внимая хорошо известной мелодии, неуверенно исполнявшейся двумя голосами в незнакомой ей, но тем не менее прекрасной манере. Смешанная толпа, подумала Хэ’энала, глядя сверху на сборище. Жана’ата и руна, в удивительном сочетании возрастов и полов.

Младенцы-джанада ехали не на плечах своих отцов, но на плечах женщин-руна, державшихся вместе, заткнув уши, чтобы не слышать песню. Среди них находилось и несколько персон, одетых и прикрытых вуалями. Потом она заметила певцов – мужчину в металлической одежде и мальчикa, немного младше ее самой.

В душе взорвалось недовольство: она хотела быть здесь вдвоем с Исааком, одинокий камень рядом с одиноким камнем. Она хотела каждый день задавать ему один-единственный вопрос и, пока вращается мир, обдумывать его ответ. Она хотела узнать, что он слышал по пути. Узнать, была ли поэзия и в его ногах. И что рычал бессловесный ветер в его небольшие уши?

«Рано! – подумала она, тревожась. – Я не хочу никаких чужаков!»

В точности такая мысль посещала в данный момент Шетри Лаакса, уловившего женский запах и вовремя посмотревшего наверх, заметив там еще одного беженца, взиравшего вниз с уступа, разделявшего пополам травяную прерию.

«Не надо! – подумал он, обращаясь к тому божеству, которое способно услышать его в данный момент. – Не надо мне никаких чужаков!»

И словно бы под влиянием его мольбы непокрытая голова девчонки исчезла.

При всем том Шетри Лаакс настолько был выведен из равновесия ее нежданным и нежелательным появлением, что запнулся на завершающей строфе вечернего канта, таким образом заслужив очередную наглую ухмылку своего племянника Aтаанси. «Я никогда не хотел ничего подобного, ты, самодовольный юнец, – хотелось Шетри рявкнуть в лицо Атаанси. – Забирай этот проклятый доспех, мою упрямую сестру и эти несчастные канты, и сами топайте дальше, и пусть Сти спляшет на ваших костях!»

К данному дню Шетри Лаакс пропел вечерний кант все десять раз. Таким было, отнюдь не случайно, точное число дней, которые он вел на север свою небольшую толпу женщин и детей.

Что бы там ни думал его наглый племянник, Шетри Лаакс никогда не воспарял мыслью ни к чему другому, кроме тихой жизни аптекаря, специализирующегося на каноне Сти. Более того, до того мгновения, когда новый ученик не известил Шетри, что его второродная сестра, Та’ана Лаакс у Эрат с присными только что появилась возле ворот, сам он как-то не задумывался о восстании на юге и, безусловно, не думал, что оно затронет его, – появляться поблизости было позволено только наемным руна. Подобные Шетри адепты жили просто, провиантом их снабжали родственники, приношения которых иногда дополняли дары тех, кто надеялся получить лекарства от предположительно неисцелимых и считающихся ненаследуемыми болезней или травм, сочтенных достаточно легкими, чтобы их можно было лечить, не прибегая к крайней мере. Время от времени вдовы покупали право приготовиться к чистой смерти за водным обрядом. Во всем прочем адептов оставляли в покое, что полностью устраивало Шетри.

– Наш брат Нра’ил был убит в бою, – без предисловий сообщила ему Та’ана, когда он представился ей десять дней назад в приемной для посетителей. – Все его люди убиты. Мой муж тоже.

Шетри тупо смотрел на нее какое-то время, надеясь, что сестра вместе со своими людьми окажется всего лишь необыкновенно убедительной галлюцинацией. «И зачем ты говоришь мне это? – думал он. – Уходи».

– Я не могу путешествовать в одиночестве, – настаивала на своем Та’ана, невзирая на тот факт, что самостоятельно добралась в такую даль без сопровождения взрослого родственника мужского пола. – Север можно защитить. Ты обязан отвести нас туда.

– Это невозможно, – пробормотал он, едва сумев заговорить, и поднял вверх когти, окрасившиеся во время обряда, который ему пришлось прервать из-за появления Та’аны. Шетри только недавно освоил канон в полном объеме, однако еще не выработал стойкости к парам, используемым во время водного ритуала.