Мэри Расселл – Дети Божии (страница 56)

Поскольку семья отца его выбилась из нищеты и унижений резервации и поскольку он сам публично отверг всю романтику и стереотипы индейского происхождения, факт этот был для Дэниэла Железного Коня источником тайного удовлетворения. С детства он видел в себе отпрыска людей, ездивших бок о бок с Бешеным Конем и Маленьким Великаном из племени оглала, с Черным Щитом и Хромым Оленем из миниконжу, с Пятнистым Орлом и Красным Медведем из безлучных, с Черным Мокасином и Льдом шаеннов, с Сидящим Быком из хункпапа, – героев, которые повели свою лучшую в истории легкую кавалерию на защиту своих семей и земли, которые сражались за то, чтобы сохранить тот образ жизни, что выше всего прочего ставил отвагу, доблесть, благородство и трансцендентное духовное зрение.

Столь же сильной традицией была связь его семьи с черноризцами-иезуитами, чьи верования поддерживали те же самые ценности. Его прабабка в пятом колене была среди первых лакота, обращенных в христианство Пьер-Жаном де Смет[50], человеком, наделенным легендарным обаянием и праведностью, чье абсолютное бесстрашие завоевало ему беспрецедентное доверие среди племен американского Запада. Лакота верили в то, что все народы, если не все люди, ищут Божественного. Призыв христианского Бога к всеобщему миру поддерживала и Белая Телица, Бизонья Дева[51]. Знакома была индейцам и жертва крови Вакан Танка, Великая Тайна. Даже распятие не было новостью: тело Иисуса с распростертыми руками, прободенное и повешенное на кресте, напоминало индейцам пронзенные и повешенные тела участников Солнечного Танца, визионеров, знавших на собственном опыте, что такое предлагать свою плоть и кровь Богу за свой народ: в знак благодарности, мольбы свирепого счастья. На мессах, которые служили друзья-иезуиты, многие лакота почитали священную и непостижимую силу, которая следит за всем, внемлет молитвам тех, кто приносит жертву, теперь не собственную плоть и кровь – Иисус отменил подобные приношения, – но хлеб и вино, освященные в память высочайшей из жертв.

Конечно, это была стадия ученичества. Определенная смешанной природой его происхождения, манерой образования, талантом, энергией и проницательностью, которые Дэниэл Железный Конь обрел к моменту вступления в зрелость, она была приготовлением к тому дню, когда он впервые открыл отчеты первой миссии на Ракхат и познакомился с тем, что увидел и узнал там экипаж «Стеллы Марис». И постепенно, с убежденностью, становившейся все более крепкой и неколебимой по мере чтения, он поверил в то, что ему суждено лететь на Ракхат, ибо среди всех, кого могли отправить на эту планету, только он один, Дэниэл Железный Конь, способен понять хрупкую красоту культуры жана’ата.

Он боялся за них.

Народы равнины также полностью зависели от одного-единственного объекта охоты, и внешние также считали их опасным, обожавшим войну народом. Дэнни знал, что это действительно так, но вместе с тем понимал, что подобное мнение представляет собой лишь небольшую и кривую часть истины. И он постепенно поверил в то, что, оказавшись на Ракхате, сможет каким-то образом искупить чудовищные потери, выпавшие на долю лакота, если поможет жана’ата найти новый образ жизни – способный сохранить высокие добродетели воина и охотника, сочетая их с иезуитскими качествами: отвагой и стойкостью, щедростью и прозорливостью.

Уже на «Бруно», поздней ночью, под шелест вентиляторов, под почти неслышный ропот двигателей корабля, скорее ощущавшийся, чем слышимый, Дэнни вспоминал мысль, овладевавшую им, пока он читал присланные с Ракхата отчеты: «Я сделаю что угодно ради того, чтобы попасть на эту планету». Он считал это пожелание фигурой речи, однако Бог поставил его перед фаустовским выбором.

– Мы с вами ближе к древней традиции, – сказал Дэниэлу Геласий III во время приватной аудиенции. – Мы понимаем необходимость жертвоприношения для того, чтобы придать конкретику нашей вере, чтобы предложить ее Богу во всей полноте: если мы сможем настроить себя в соответствии с Его волей, все будет хорошо. А теперь мы с вами призваны к тому, чтобы совершить жертвоприношение, способное испытать нашу веру так, как был испытан Авраам. Сделать это труднее, чем предложить Богу наши собственные тела. Мы с вами должны предложить в жертву Сандоса, связанного по рукам и ногам, как сын Авраама Исаак. Мы должны совершить поступок жестокий и необъяснимый и, поступая так, доказать, что веруем в провидение Господне и действуем в качестве Его инструментов. Мы служим Отцу, не отвернувшемуся от жертвы Авраама, Отцу, потребовавшему и допустившему распятие собственного Сына! Отцу, который иногда требует, чтобы мы приносили в жертву самое дорогое, служа Его воле. Я верую в это. А способен ли ты поверить в такую жертву?

Что заставило его молчаливо кивнуть в знак согласия на поступок, который он считал отвратительным? Неужели честолюбие? Дэнни исследовал себя свирепо и беспристрастно, и ответ оказался отрицательным… нет, что бы там ни думали, во что бы ни верили остальные. Или на него подействовало величие Ватикана, нравственный вес двух тысячелетий власти?

Да, отчасти. Сила и обаяние самого папы? Сочувствие и красота этих озаренных внутренним светом, все понимающих глаз?

Да. И да на все это.

Или Святой Отец и отец-генерал имели больше одной причины снова отправить Сандоса на Ракхат? Вне всяких сомнений. Решение это даст в свое время желаемые политические, дипломатические и практические плоды. Перевешивали ли таковые мотивы зловещую уверенность Святого Отца и едва ли не отчаянную надежду отца-генерала на то, что Богу угодно, чтобы Сандос вернулся в то место, где претерпел духовное и физическое насилие?

Дэниэл Железный Конь так не считал.

Он уже не знал, что думал тогда и во что верил. Он был уверен только в одном: что не мог физически заглянуть в глаза Геласия III, выслушать его слова и усмехнуться.

– Напыщенное дерьмо. – Ибо иезуитов учат видеть Бога во всем, и Дэнни не мог уклониться от морально-этической проблемы, которую сам и поставил: если ты веришь в верховную власть Бога, если ты веришь в то, что Бог благ, тогда все, что произошло с Сандосом, должно быть частью высшего плана; a если так, то можно помочь этой заблудшей душе и послужить Богу, вернувшись вместе с ним на Ракхат.

И если так, изменив собственной этике и утратив нравственную чистоту, Дэниэл Железный Конь мог лишь следить за развитием того, что помог сделать возможным: жить со всем, что сделал, пытаясь отыскать в таком образе жизни Бога и надеяться, что однажды возникшие цели оправдают средства.

На «Бруно» время казалось ему приговором, который следует отбыть, но и этому пришел конец, когда Дэниэл Железный Конь состарился на планете Ракхат.

– В начале, – учило Евангелие, – было Слово, – и Дэнни предстояло научиться верить в то, что Бог даровал возлюбленным им созданиям два дара: время, разделяющее переживания, и язык, связывающий прошлое с будущим. В конечном счете все оставшиеся на Ракхате священники посвятят себя к неспешному постижению событий, произошедших между первой и второй иезуитскими миссиями. Для Дэниэла Железного Коня этот путь был не просто исследованием, но постоянной молитвой.

Даме Суукмель Схирот у Ваадаи предстояло стать его партнером в этом деле. К тому времени, когда Дэнни познакомился с ней, она стала уже не женой, а вдовой посланника Мала Нжера при дворе Хлавина Китхери – особой, утратившей статус, но не уважение, давно миновавшей так называемый средний возраст. Дэнни был очарован ею с самого начала, однако Суукмель держалась осторожно и не торопилась доверять человеку, известному ей как Дани Шеле’с-он.

Однако, по мере того как седели волосы Дэнни и белело лицо Суукмель, настал такой день, когда они смогли встречаться не только по политическим нуждам, но и удовольствия ради. Он, как и она, верил, что прошлое не умирает, но остается жить и имеет значение по самой незримой природе его влияния.

Дружба их на самом деле началась с того момента, как она обнаружила этот факт. У них стало обычаем каждое утро выходить на прогулку по тропе, опоясывавшей подножия холмов, окружавших долину Н’Жарр, и разговаривать по пути о том, что Суукмель теперь поняла и хотела, чтобы Дэнни тоже понял это. И часто начинал прогулки с земной поговорки, ожидая ее реакции.

– На Земле говорят: «Прошлое – чужая страна»[52], – однажды сказал он ей, и Суукмель нашла эту мысль полезной, поскольку и в самом деле чувствовала себя в современности иноземкой. Разговоры оказывались интересными, даже когда она не соглашалась с максимами Дэнни.

– Власть развращает, – проговорил он однажды, когда они направились вверх по склону к кольцевой тропе во время одной из самых ранних совместных прогулок. – А абсолютная власть развращает абсолютно[53].

– Развращает страх, а не власть, – возразила она. – Бессилие унижает. Власть можно использовать с доброй или злой целью, однако слабость еще никого не исправила. Могущественному проще быть дальновидным. Он может с терпением, даже с благородством относиться к несогласным с ним, зная, что в конце концов одержит верх. Могущественный не считает свою жизнь тщетной, потому что у него есть причина верить, что планы его воплотятся в жизнь.