Мэри Расселл – Дети Божии (страница 53)
Жосеба покачал головой, а потом произнес:
– А знаешь, музыка изменилась. После того как вы побывали на Ракхате.
– Я лично предпочитаю читать Книгу Иова в переводе Вольфера, – прокомментировал Сандос. – Итак. Почему терроризм потерял для тебя свою привлекательность?
– Ага. Значит, меняем тему, – дружелюбно отметил Жосеба. – Потерял. Но на это ушло много времени. К тому же Испания и Франция наконец решили: к чертям этих басков… кому они нужны? После чего какое-то время мы воевали между собой. Привычка такая.
Помолчав, он посмотрел на Сандоса:
– А ты знал, что голос Хлавина Китхери был слышен почти целый год после твоего отлета с Ракхата, но потом его никто не слышал?
– Надеюсь, он умер, – любезным тоном предположил Сандос, – от чего-нибудь особо мучительного и неприятного. И чем ты занимался после того, как терроризм перестал тебе казаться перспективной областью дальнейшей карьеры?
– На самом деле я много охотился. На том крохотном уголке Земли, откуда я родом, охота до сих пор процветает. Все это время я проводил под открытым небом, посреди того, что осталось в Европе от природы. Охотник – хороший охотник – часто отождествляет себя со своей жертвой. Из одного следует другое. В университете я изучал экологию.
– И как все это привело тебя к священному сану? Быть может, ты возлюбил прекрасное и необыкновенно сложное творение Господне? – Легкий и негромкий голос казался в полумраке забавно невыразительным и бесцветным, вся музыка как будто бы покинула его, пустое лицо было освещено лишь тусклыми желтыми и зелеными огоньками приборов ходовой рубки.
– Нет, – возразил Жосеба. – В наши дни усмотреть сложную гармонию творения, во всяком случае на Земле, невозможно. Положение стало много хуже, чем когда вы улетали с Земли, мой друг. Экология сделалась наукой о деградации. Теперь мы не столько изучаем, сколько восстанавливаем, точнее, пытаемся восстановить экологические системы, лишившиеся равновесия и разрушенные. И за каждый шаг вперед приходится делать два назад под натиском растущего населения. В наши дни экология – безрадостная дисциплина.
Баск в темноте прошел по комнате и уселся поближе к Сандосу, кресло из литого полимера крякнуло под его внушительным весом.
– Если ты видишь систему, находящуюся в состоянии возмущения, найти единственную причину его – великая радость, в таком случае лекарство будет простым. Студентом я часто разглядывал ночные снимки планеты, и соединенные концентрации ночных огней казались мне культурами стрептококков, расползающихся по поверхности чашек Петри. Я убедился в том, что
Сандос внимательно смотрел на него. Хороший знак, решил Жосеба. Даже находясь под действием наркотика, он способен на моральные оценки определенного уровня.
– Как я уже говорил, – сухо отметил Жосеба, – терроризм не потерял для меня своей привлекательности. В то время я жил с девушкой… я порвал с ней. Она хотела детей, а я их ненавидел. И называл их переносчиками заразы. Я воспринимал тогда людей в манере Нико и думал: и как ты избежал абортария? Ты – еще один бесполезный червь, пожирающий ресурсы планеты, способный только жрать и производить себе подобных.
Где-то в недрах корабля включился компрессор, и его жужжание присоединилось к плеску воды в аэраторах и неумолкающему шелесту снабженных фильтрами вентиляторов. Сандос не шевельнулся.
– И когда мы расставались, девушка моя на прощание сказала мне такие слова: «Гнусно желать людям смерти потому лишь, что они появились на свет в такое время, когда нас на Земле и так слишком много». – Он замолчал ненадолго, пытаясь вспомнить ее лицо, пытаясь представить, какова она теперь – в свои почти пятьдесят лет с учетом релятивистских эффектов. – Она открыла мои глаза, хотя мы больше уже никогда не разговаривали. На это ушло какое-то время, но в итоге я начал искать причину, которая позволит мне поверить, что люди куда значительнее бактерий. Среди моих преподавателей был один иезуит.
– И теперь вы летите в мир разумных созданий, не позволивших себе разрушить среду своего обитания, чтобы увидеть, чего это стоит им?
– Скорее в качестве наказания за мои собственные грехи. – Жосеба встал и шагнул к ходовой рубке, откуда в обсервационном окне открывался вид на жесткие звезды и неизмеримую тьму. – Иногда я вспоминаю о той девушке, на которой так и не женился.
Он посмотрел на Сандоса, однако никакой заметной реакции на лице того не было видно.
– Где-то я читал интересное предложение. Теми странами, которые наиболее активно загрязняют окружающую среду и обладают самыми разрушительными арсеналами, должны управлять молодые женщины с малыми детьми. Взгляд таких матерей более, чем кого-то еще, обращен в будущее, и одновременно они каждый день сталкиваются с грубой реальностью, что дает им особенный взгляд на жизнь.
Жосеба распрямился, потянулся и зевнул, после чего исчез за переборкой в коридоре, ведущем к его каюте, пожелав на ходу своему собеседнику спокойной ночи. Эмилио Сандос еще долго сидел в кают-компании в полном одиночестве, после чего также отправился спать.
– Я не спорю, я просто недоумеваю, – сказал Джон Кандотти отцу-генералу за несколько месяцев до отлета миссии. – То есть все остальные, каждый нечто вроде ученого. Моя сильная сторона скорее заключается в венчаниях и крещениях. Отпеваниях. Школьных постановок, надеюсь, не будет? И вывозить детей на отдых не придется, так ведь?
Ехидная интонация в его голосе так и приглашала отца-генерала взорваться и вскочить с места, однако Винченцо Джулиани просто смотрел на него, и молчание всех прочих заставляло Джона говорить все быстрей и быстрее.
– Или потребуется вести церковный бюллетень? Улаживать отношения между регентом хора и приходским священником? Насколько я понимаю, ничего подобного в полете не будет, так? Кроме разве что похорон… – Джон откашлялся. – Я же не то чтобы не хочу лететь, просто знаю парней, которые охотно расстались бы со своей родной печенью для того, чтобы получить место на звездолете, и не понимаю, почему вы посылаете меня.
Взгляд отца-генерала расстался с лицом Джона и обратился к оливам и каменистым холмам, окружавшим приют иезуитов. По прошествии какого-то времени он как будто бы забыл про Кандотти и сошел с места. Однако помедлил и снова повернулся к младшему иезуиту.
– Там потребуется человек, который умеет прощать, – только и сказал он.
Поэтому теперь Джон предполагал, что по долгу службы должен простить Дэнни Железного Коня. У себя в Чикаго Джон Кандотти числился необыкновенно приятным исповедником, священником, который не станет добиваться, чтобы кающийся обязательно почувствовал себя трехлеткой, напустившим в штаны.
– Все мы не без греха, – напоминал он людям. Многое из того, в чем они исповедались ему, рождено было недомыслием, бесчувственностью, безразличием к остальным. Или идолопоклонством – замещением Бога деньгами, властью, карьерой или сексом. Джон по собственному опыту знал, как можно незаметно для себя увлечься чем-то предосудительным, обманываясь тем, что сможешь удержать себя на краю потенциально опасной ситуации и не увязнуть по колени в луже дерьма.
Он умел помогать людям: разобраться в себе, понять, что они сделали и почему, так чтобы они смогли извлечь благо – в буквальном смысле этого слова, – извлечь благо из проступка.
Однако Дэниэл Железный Конь не просто психанул. Он не совершил ошибку – и даже не занимался самообманом. Он совершил обдуманный, преднамеренный проступок – незаконный, неэтичный и аморальный. Осознав впоследствии, что в похищении также замешаны Винченцо Джулиани и Геласий III, Джон еще более вознегодовал, однако добраться до них более никак не мог. Но Дэнни Железный Конь находился рядом – каждый день и каждую ночь, и его молчание как будто бы подтверждало мнение Джона о том, что он имеет дело с наглым типом, павшим под воздействием собственного честолюбия.
К тому же впервые в жизни его подвела сама месса. Он всегда воспринимал евхаристию как миг обновления и посвящения, особенно среди людей, полностью отдавших свои жизни в руки Бога. Теперь же, на «
Джон отчаянно хотел поговорить с Эмилио, однако Сандос относился к нему как ко всем остальным членам экипажа: с отстраненной, не вполне трезвой любезностью.
– Я дал слово не вмешиваться в планы Карло, – этим кончались все разговоры.
Жосеба Уризарбаррена придерживался политики максимального отстранения от всякого рода деятельности – оставался по возможности у себя в каюте, вносил в нее полные тарелки, выносил пустые, старался выходить так, чтобы не заставать в кают-компании никого – ни иезуитов, ни светских.