Мэри Расселл – Дети Божии (страница 51)
– Представьте себе, какие возникнут юридические проблемы, – предположил один из присутствующих, прежде чем Ma успел открыть рот, после чего дискуссия обрела чрезвычайную живость и сугубо теоретический характер.
Вечерний хорал получился абсолютно великолепным. Китхери, как говорили Ma, изучал этот предмет во время своего изгнания в Галатну и полагал, что мелодии следует очищать от накопившихся украшений, так чтобы можно было насладиться простыми строками первоначальной гармонии, чистыми и простыми, столь же незамутненными, как в те времена, когда люди охотились вместе со своими братьями и друзьями не для развлечения, но для того, чтобы накормить своих жен и детей.
В тот вечер Ma Гурах Ваадаи удалился в свой шатер обескураженным и несколько даже ошеломленным, однако с первым светом вышел из него голодным и с быстрым разумом. Без одежды, без знака своего положения, он испытывал тайное удовольствие от того, как сохранил свое тело во время мирной поры. Снимая одежду, обнажаешь характер, и, наблюдая за Высочайшим, Ma убедился в том, что стать, которую, на его взгляд, придавал тому отличный покрой одежды, на самом деле была подлинной. Большинство рештаров в среднем возрасте набирают жирок, однако Хлавин Китхери и в зрелости своей оставался сильным и подтянутым.
Охота удалась с самого начала. Ma несколько раз оказывался в паре с Китхери, обладавшим коротким и резким ножным хватом и на редкость эффектным последним ударом. Более удивительной оказалась щедрость стратегии Китхери, несколько раз без колебаний передававшего добычу Ma, заметив его более выгодное положение, а также помогшему устроить несколько чудесных, но утомительных засад, и настроение Ma Гурах Ваадаи поднялось вместе с восходившими на небосвод солнцами, сомнения рассеялись под их лучами.
«Китхери прав, – решил Ма. – Именно в этом мы и нуждаемся».
Шаг за шагом, сердцебиение за сердцебиением догнать рунаo значило превзойти себя, забыть о разделяющем расстоянии, слиться воедино с добычей. A затем, оказавшись за спиной, зацепить за лодыжку, повалить, поднять ее голову за подбородок, открыть ее горло, полоснуть единым чистым движением – сделать все это, съесть мясо в конечном итоге значило пережить свою собственную смерть: умереть с нею вместе и ожить.
Он почти забыл, что это такое.
Насколько мог судить Ma Гурах Ваадаи, день мог стать лучше только в том случае, если бы в шатре его ждала Суукмель и он мог бы сбросить тушу к ее ногам и пропеть древнюю победную песнь. Однако Китхери признался в том, что несколько разочарован: дело было в том, что несколько руна не стали сопротивляться и сдались. Его пастухи пометили уши каждой линией и назначили детей этих кротких самок на обычный убой, сказал он после охоты. Более рисковые самки, сумевшие увернуться или бежать после короткого сопротивления, а затем уклониться от погони, также оказались отмеченными. Их можно случить с самыми заботливыми к малышам самцами в центре стада.
В ту ночь, ощущая, как сладко ноют мышцы, забыв о душных дворцовых интригах и строгостях междуародной политики, Ma подумал, что ловкость, сила и предвидение Китхери прекрасно согласуются с тем, что он сделал со всей своей семьей. Суукмель права, думал Ma, глядя открытыми глазами в темноту. Это было не безумие, но честолюбие.
Он решил соблюдать бдительность, чтобы не соблазниться снова, но когда на следующее утро ловкие, одетые в великолепные ливреи домашние слуги собрали шатры и все прочее и организовали возвращение в Инброкар, посол обнаружил, что приглашает Высочайшего присоединиться к нему на посольской барже в качестве почетного гостя территории Мала Нжера. Проведенный на реке день прошел самым удовлетворительным образом, и, когда они приблизились к причалам столицы, он подумал, что будет разумно и приятно пригласить Высочайшего в посольство на приближающийся для Мала Нжера Праздник Солнц. И да, посланник сказал Высочайшему в ответ на мимоходом заданный вопрос, госпожа Суукмель будет присутствовать в резиденции.
Через неделю, подобно охотнику, раздевшемуся, чтобы преследовать добычу, Хлавин Китхери ступил на территорию Мала Нжера в простом, подобающем ученому одеянии: одно могучее плечо обнажено, при простых внешне драгоценностях, тем не менее украшенных дивными камнями. Он сообщил польщенному посланнику, что восхищен отсутствием у Мала Нжера любви к бессмысленным церемониалам, и посему хорал вопросов и ответов в его честь был изрядно сокращен.
Таким образом, сорок восьмой Высочайший в Инброкаре получил возможность, не стесняя себя протоколом, сразу пройти к собравшимся, с изящной непринужденностью приветствуя сановников и знакомых, попутно делясь с ними мнениями о долгой истории праздника, и, наконец, принять участие в обсуждении гармоний кантов Мала Нжера.
Руководствуясь безошибочным ощущением опасности, он подмечал людей, враждебно настроенных к нему, а также людей, чья преданность стабильности и закону заслуживала всякого одобрения и похвалы. Находя удобное мгновение, он обращался к ним за советом по тому или иному вопросу, внимательно выслушивал их мнения, был осторожен в ответах. Время от времени он упоминал вопросы, которые эти люди могли использовать ко благу собственных семейств. И к концу дня он заметил, что настороженность и подозрительность начали замещаться готовностью отложить суждение.
Пока что он не совсем еще представлял, каким образом можно совершить столь желанную ему трансформацию. Сам язык его мыслей мешал постижению проблемы: в к’сане не было слов для той очистительной искупительной революции, танцевавшей в уме Хлавина Китхери. Битва, баталия, борьба – да; воин, поединщик, дуэлянт, противник, враг – лексикон к’сана был переполнен такими лексемами. В нем также имелись слова для восстания и бунта, однако они подразумевали поступки неблагочестивые, а не политические волнения.
На поэтический слух слово это звучало очаровательно – напоминая дыхание ветра в жаркий и безветренный день, шепчущее о скором дожде. И все же почти все слова, основанные на
Корень этого слова означал перемену, и он часто слышал его в эти дни – от военных, отозванных из инспекционных обходов внешних провинций, от бюрократов, рассчитывающих на преференции от новой власти, от податной мелкой знати, явившейся, чтобы присягнуть в верности, от персонала иностранного посольства, оценивающего новое проявление силы Инброкара. Правящие касты Ракхата неосознанно ощущали себя утратившими прежнюю ценность, и несомый ветром смрад перемен смущал их, однако было опасно указывать, что общество в высшей степени дестабилизировала именно поэзия Хлавина Китхери. Безопаснее было винить подрывное воздействие из-за рубежа, повлиявшее на простодушных селян руна, населявших побережье Масна’а Тафа’и. Кампания по очистке восставших деревень происходила, как обычно бывает на юге, порочным, неэффективным и недостаточным образом. Тревога размывала основы общества жана’ата, как беспокойная подземная река, напевавшая:
Теперь Китхери выжидал, ибо погоня может спугнуть добычу.
Когда внимание собравшейся в посольстве праздничной толпы переместилось к банкетному столу, он сумел продвинуться к большой центральной вентиляционной башне – полому столпу совершенно неизящных пропорций, заслонки которой были заменены декоративными решетками, слегка, но все же заметно понизившими способность колонны направлять воздух в главный двор посольства. Каменная кладка практически не имела швов.
Собственное волнение не удивило Хлавина; будущее оставалось неопределенным. «Он поет архитектурному сооружению!» – скажут окружающие в том случае, если кто-то заметит его, и он шел на риск, так как мог разрушить плоды всей кропотливой работы последнего сезона, заново пробудив слух о своем безумии. И все же, подумал он. И запел, негромко, но звучно и чисто, о рожденной ночью куколке-хризолиде, скрывающейся в прохладе, но наконец согретой солнцами; o Хаосе, явившемся плясать в дневном свете; o вуалях, разделенных дыханием жаркого дневного ветра; o Славе, пылающей под лучами светил.
В просторном зале, переполненном разговорами и звуками еды, ничего не изменилось. Припав беспечным плечом к прохладному и полированному камню столпа, возле резной решетки, за которой пряталось ее логово, он спросил:
– И что же, слушая, слышит моя госпожа Суукмель?
Для начала он послал ей драгоценные камни непревзойденного блеска и чистоты, отрезы ткани, тяжелой от золотой нити, браслеты и кольца для ее ног, мелкие серебряные украшения для когтей. А еще бронзовые колокольчики необычайной длины, гудящие так низко, что услышать их можно разве что сердцем, и сладостные звоном бубенцы для наголовной повязки. Шелковые занавесы с украшенными самоцветами вышивками, тонкой работы эмалевые шкатулки. Благовония, приносившие горы, равнины и море в ее палаты.
И все это было отвергнуто – возвращено нетронутым.
A еще искусных прядильщиц руна, равных которым не было на всем континенте.