Мэри Расселл – Дети Божии (страница 107)
Увидев ее полный смятения взгляд, он беспомощно пожал плечами.
– Не знаю, София. Шон всегда болтает невесть что. Возможно, Авраам был психом и наследственным шизофреником. А сам Иисус – только безумным евреем, внимавшим голосам. Или, может быть, Бог существует, но Он зол или глуп, отчего с нами происходит столько глупого и скверного! Это ровным счетом ничего
Она вышла под дождь. Не знающий пощады грохот его глушил все остальные шумы. И какое-то время замерла под ливнем, внимая его шипению, ощущая его удары согбенной спиной и плечами, чувствуя, как струи его проникают сквозь волосы, омывают руины ее лица.
Когда она вернулась из того места, в котором только что побывала в своей памяти, Эмилио уже ждал ее. Насквозь промокшая и замерзшая, она неторопливо прошествовала к собственному креслу и приняла предложенную поддержку его руки, чтобы подняться на помост. Добравшись до плетеного сиденья, она осела на него со всей тяжестью, возможной для крошечной женщины.
Свирепый первый натиск грозы миновал, дождь спокойно барабанил по всей окрестности, и какое-то время они только лишь наблюдали за утопавшим в воде ландшафтом. София прикоснулась к его плечу, и Эмилио повернулся к ней. Протянув руку, она ласково прикоснулась к оставленному ею совсем недавно пятну на его лице, а затем отвела в сторону локон некогда черных волос.
– А ты поседел, старина, – проговорила она. – И выглядишь даже хуже, чем я, a я выгляжу ужасно.
Он ответил несколько чопорно, но обведенные красными ободками глаза повеселели:
– Тщеславие не относится к числу моих пороков, мадам, однако я не могу позволить безнаказанно оскорблять меня.
Поза его не указывала на желание уйти.
– Когда-то я любила тебя, – сказала она.
– Знаю. И я тоже любил тебя. Не пытайся уклониться от темы.
– Ты собирался жениться?
– Да. Я сложил сан, София. Потому что покончил с Богом.
– Однако Он не покончил с тобой.
– Очевидно, да, – усталым голосом сказал Эмилио. – Или так, или на меня обрушилась череда неудач воистину космического масштаба.
Подойдя к краю навеса, он посмотрел на дождь.
– Даже сейчас я все думаю: может быть, все это лишь жестокая шутка? И этот младенец, за которого я так волнуюсь? Он может вырасти таким злобным сукиным сыном, что все вокруг пожалеют о том, что он не умер в утробе матери, а я войду в историю Ракхата как Сандос Идиот, спасший жизнь этого монстра!
Опустив по бокам бессильные руки, он усмехнулся абсурдной идее.
– А может, из него получится такой же несчастный шут, старающийся изо всех сил исправлять последствия своих поступков, а не ухудшать их.
Тут, без предупреждения, поза его изменилась. Каким-то образом он сделался выше, масштабнее, и София Мендес услышала прежде любимый техасский говорок Д. У. Ярброу, давно уже почившего священника, столь многому научившего их обоих.
– Миз Мендес, – протянул Эмилио, побежденный, но не лишившийся чувства юмора. – Вся эта проклятая хрень выжала из меня последние силы.
Выговорившийся и обессилевший, Эмилио опустился на помост возле нее, и они принялись вместе следить за тем, как дождь превращает недавно твердую землю в жидкую кашу. Вскоре она обнаружила, что Сандос уснул, опершись спиной о ножки ее кресла, сложив на коленях изуродованные руки. Ни о чем не думая, она прислушалась к его негромкому храпу и, наверное, заснула бы и сама, если бы ей не помешало внезапное появление промокшего насквозь, чрезвычайно рослого молодого человека с матерчатой шляпой в руке, заглянувшего под навес.
– Синьора? Надеюсь, что все уже улажено и в порядке? – спросил он, не скрывая тревоги.
– A вы кто такой? – спросила она очень негромким голосом, многозначительно посмотрев на Эмилио.
– Меня зовут Никколо д’Анжели. Д’Анжели – это значит «от ангелов», – прошептал молодой великан. – То есть я у них был, прежде чем попасть домой. Туда отнесли меня ангелы.
Она улыбнулась, и он принял это за добрый знак.
– Так, значит, все будет хорошо? – снова спросил он, вступая под навес. – И жана смогут жить у себя, если не станут никому мешать, так?
Она не ответила, и он проговорил:
– И это будет по-честному, я скажу. С доном Эмилио все в порядке? А почему он вот так вот сидит?
– Уснул. Должно быть, потому что очень устал.
– Ему снятся кошмары. Он боится спать.
– Вы его друг?
– Я его телохранитель. Друзья его, кажется, давно мертвы. – Нико задумался с безрадостным выражением на лице. А потом его осенило, и он просветлел: – Вы его друг, и вы не мертвы.
– Пока еще нет, – согласилась София.
Нико шагнул к краю навеса и какое-то время внимательно следил за игрой молний.
– Мне нравятся здешние грозы, – заметил он. – Они напоминают мне последний акт Риголетто.
София подумала, должно быть, мальчик задержался в развитии. Однако своим появлением он предоставил ей паузу для размышлений.
– Мы нашли вашего сына, синьора, – проговорил Нико, снова поворачиваясь к ней. – Он хочет, чтобы вы посетили его, но для этого ему, по-моему, надо сначала одеться. Я что-то сказал не так?
Она утерла единственный глаз.
– Нет.
Улыбнулась и призналась:
– Исаак никогда не любил одежду.
– Он любит песни, – сообщил Нико.
– Да. Да, в самом деле. Исаак всегда любил музыку. – Она выпрямилась настолько, насколько ей позволяло согбенное тело. – Синьор д’Анжели, как вам показался мой сын?
– Тощий, но там, наверху, они все такие, – оживился Нико. – Там была одна леди, так вот она умерла в родах перед тем, как мы вышли навстречу вам. Жосеба считает, что она слишком исхудала и поэтому умерла – ей не хватило сил, чтобы родить. Мы привезли им пищу, однако люди были слишком голодны, ели слишком быстро и не могли удержать в себе еду.
Он заметил расстройство синьоры, но не знал, как понимать его. Повертев шляпу за поля и переложив весь свой внушительный вес с одной ноги на другую, он прищурился и после небольшой паузы спросил:
– Так что нам теперь делать?
София ответила не сразу.
– Не знаю, – честно сказала она. – Мне нужно время, чтобы подумать.
По прошествии нескольких часов, в первые мгновения пробуждения в удивительно удобной постели, Эмилио Сандос решил, что снова оказался в Неаполе.
– Я в порядке, Эд, – собирался сказать он. – Можешь ложиться.
Тут он полностью проснулся и понял, что не брат Эдвард Бер, а София Мендес провела эту ночь рядом с этой постелью, пока он спал.
– Я переговорила с твоими коллегами, находящимися в долине Н’Жарр, – без каких-либо эмоций проговорила она, – и с женщиной по имени Суукмель…
Помолчав, она бесстрастно продолжила:
– Я не правлю руна, Эмилио, что бы ни говорили твои друзья-
Сев, он простонал от боли в суставах и сказал:
– Спасибо тебе.
Дождь унесло прочь, и сквозь занавески проливался солнечный свет.
– A ты, София? Что ты будешь делать?
– Делать? – переспросила она и отвернулась, чтобы, прежде чем ответить, представить себе ухоженные города, oживленную политическую жизнь, зарождающуюся торговлю; празднества и торжества; радостное освоение нового и неизведанного. Подумала о перспективах театра, взрывном расцвете техники, об энергии изобразительного искусства, пошедшего в рост сразу после того, как мертвая рука
Конечно, пришлось платить. Одни процветали в новом мире – став свободными в любом смысле слова… другие потеряли опору и не сумели приспособиться. Болезни, слабоволие, неудачи, ссоры; бедность, непостоянство, волнения – все это теперь вошло в жизнь руна. Однако то, чего они уже достигли, достойно было восхищения, и кто знает, чего они еще способны добиться? Только время покажет.
И все это лежит на чаше весов против крошечных кривых коготков и аметистовых глазок, моргающих под ярким солнцем…
В память о Джимми она читала Йейтса, и теперь ей вспомнилась строчка из «
– Делать? – вновь спросила она. – Я стара, Сандос. Вся моя жизнь прошла среди руна, и среди них я должна остаться.
Погрузившись в молчание, София долго сидела к Эмилио боком, изуродованной стороной лица, и наконец произнесла: