Мэри Расселл – Дети Божии (страница 106)

– Это они сами рассказали тебе? – спросила она, возмущенно фыркнув. – И ты поверил им.

– Черт побери, София, зачем такой тон?! Когда я вижу голодного, то знаю, что ему нужно…

– Ну и что, если они голодают? – отрезала она. – Что мне с того, что каннибалы голодают?

– Ради Христа, София, они не каннибалы!

– И каким еще словом ты хочешь назвать их? – спросила она. – Если они едят руна…

– София, послушай меня…

– Нет, это ты послушай меня, Сандос, – прошипела она. – Почти тридцать лет мы-но-не-ты сражались с врагом, вся культура которого стала чистейшим воплощением самой характерной формы зла – желания лишить человеческого достоинства других людей, превратить их в свою собственность; в своей жизни руна обслуживали джанада – они были рабами, подручными, сексуальными игрушками. А в смерти становились сырьем – мясом, шкурами, костями. Сперва поработай, потом на бойню! Но руна – больше чем мясо, Сандос. Они люди, заслужившие свою свободу и вырвавшие ее у тех, кто поколение за поколением порабощал их… поколение за поколением, понимаешь? Бог захотел, чтобы они освободились. Я помогла им добиться свободы и ни о чем не жалею. Мы воздали жана’ата по справедливости. Они пожали в точности то, что посеяли.

– Так это смерть всех жана’ата угодна Богу? – воскликнул Эмилио. – И Он хочет, чтобы руна превратили планету в бакалейную лавку? Неужели Богу нужна планета, где никто не поет, где все похожи друг на друга? София, здесь более нет места принципу «око за око»…

Звук был подобен выстрелу из ружья, глухому и плоскому, и он ощутил, как на лице его проступает точный и жгучий отпечаток ее ладони.

– Как ты посмел? – прошептала она. – Как ты посмел оставить меня здесь, вернуться сюда – после всего прошедшего времени – и начать судить меня!

Сандос стоял отвернувшись, ожидая, пока утихнет ощущение, стараясь сдержать слезы, пытаясь ощутить, каково ей было прожить целых сорок лет в одиночестве и без поддержки, без Джона или Джины, без Винса Джулиани или Эдварда Бера. И всех остальных, кто так или иначе помогал ему.

– Прости, – сказал он наконец. – Прости! Я не знаю, что происходило здесь, и не претендую на то, чтобы понимать то, что тебе пришлось пережить…

– Спасибо тебе. Приятно слышать…

– Только вот что, София, я знаю, что такое быть вещью, – проговорил он, оборвав ее. – Я знаю, каково это, когда тебя стирают из бытия. Я знаю, как себя чувствуешь под ложными обвинениями, Боже, помоги мне! И я знаю свою вину… – Он умолк и отвернулся, но потом посмотрел на нее. – София, я ел мясо руна по той же самой причине, по которой это делали джанада: потому что был голоден и хотел жить. И я убивал… я убил Аскаму, София. Я не хотел убить именно ее, но я хотел убить, я хотел, чтобы кто-то умер и меня тем или иным образом освободили от этой жизни. Так что теперь ты видишь, – без малейшей радости проговорил он, – я в последнюю очередь имею право кого-то судить! И я согласен с тобой в том, что жана’ата, с которыми ты воевала, получили по делам своим! Но, София… ты не можешь позволить руна перебить их всех до одного! Они заплатили за свои грехи…

– Заплатили за свои грехи, говоришь?! – Не веря ушам своим, она поднялась на ноги, оставила кресло и сделала несколько шагов, согбенная дугой и хромая. – Что же, они покаялись перед тобой, отче? И ты отпустил им грехи, потому что они попросили тебя? – спросила она с презрением на лице. – Знаешь ли, некоторые грехи невозможно отпустить! Некоторые преступления непростительны…

– Ты думаешь, что я этого не знаю? – выкрикнул он, ощущая в своей груди подобный гнев. – Мне больше никто не исповедуется! Я сложил с себя сан, София. И я явился сюда вовсе не для того, чтобы судить тебя. И даже не для того, чтобы спасать! Я здесь потому, что люди Карло Джулиани избили меня до потери сознания и похитили. Добрую часть полета сюда я провел под наркотиками и хочу сейчас только одного: оказаться дома и отправиться на поиски женщины, на которой едва не женился семнадцать лет назад, если она только жива еще…

Она смотрела ему в глаза, но на сей раз Эмилио выдержал ее взгляд.

– Ты сказала, что знаешь, как обходились со мной в Галатне, София, но не знаешь худшего: я оставил священство, потому что не могу простить то, что случилось со мной в этом дворце. Я не способен простить Супаари за это вот, – проговорил он, показывая ей обе своих руки. – И я не способен простить Хлавина Китхери и думаю, что никогда не прощу. Они научили меня ненависти, София. Правда, смешно? Услышав песни Китхери, мы прилетели сюда, рискуя всем, но готовые возлюбить всякого встречного и научиться от него! А вот когда Хлавин Китхери встретил одного из нас… Он посмотрел на меня и подумал всего лишь… – Задохнувшись от горечи, Эмилио умолк, отшатнулся от нее, но тут же повернулся обратно, содрогаясь всем телом, посмотрел в смущенные глаза и промолвил негромким, пропитанным ненавистью голосом: – Он посмотрел на меня и подумал: «Отлично, такого, как этот, я еще не трахал».

– Это было и кончилось, – побелев, отрезала она.

Однако Эмилио знал, что не кончилось, даже для нее самой, даже по прошествии всех этих лет.

– И тогда ты берешься за работу, – сказала она. – Концентрируешься на своем деле…

– Да, – немедленно и с охотой отозвался Эмилио. – И превращаешь одиночество в добродетель, которую называешь самодостаточностью и уверенностью в себе, так? Уверяешь себя в том, что тебе ничего не нужно и что никто более на земле тебя не интересует и ты никого более не допустишь в свою жизнь…

– Замуровываешь свое прошлое!

– Думаешь, я не пытался? – воскликнул он. – София, я до сих пор таскаю в эту стену камень за камнем, однако ничто более не удерживает их вместе! Даже гнев. Даже ненависть. Я сыт ею по горло, София. Я устал от нее. Она наскучила мне!

Стена дождя находилась всего в нескольких минутах от них, страшные молнии били совсем рядом, однако он не обращал внимания.

– Я ненавидел Супаари ВаГайжура, Хлавина Китхери и шестнадцать его приятелей, но… похоже, я теперь не способен возненавидеть все это вместе, – прошептал он, бессильно роняя руки. – София, во мне, наверно, уцелел только один островок прежней целостности и чистоты. И, как бы я ни ненавидел отцов, я не способен возненавидеть их детей. И ты тоже не должна ненавидеть, София. Нельзя справедливости ради убивать невиновных.

– Нет, – проговорила она, сгибаясь, прикрывая своим телом собственное сердце. – Здесь невиновных нет.

– А если я найду тебе десятерых, пощадишь ли ты ради них остальных?

– Не будем играть в слова, – сказала она, давая знак носильщикам. Сделав один шаг, он преградил ей путь к креслу.

– Всего несколько дней назад я помог появиться на свет одному ребенку жана’ата, – сказал он непринужденным тоном, преграждая Софии дорогу. – Кесарево сечение. Сделал, как мог. Усилий моих оказалось недостаточно, потому что мать умерла. Но я хочу, чтобы ее ребенок выжил, София. В эти дни я уверен в очень немногом, но одно знаю точно: я хочу, чтобы этот малыш жил!

– Убирайся с моего пути, – шепнула она, – или я позову стражу.

Он не шевельнулся.

– Хочешь, я скажу тебе, как зовут старшую сестру этого младенца? – непринужденным тоном проговорил он. – Софи’ала. Милое имя, правда?

Он видел, как голова ее дернулась, словно от удара, но продолжил без всякой жалости:

– Мать этого малыша носила имя Хэ’энала. Последние слова ее были о тебе. Она сказала: отведите детей к моей матери. Она хотела, чтобы мы с ними пошли на Гайжур! Детским крестовым походом, надо полагать. Я не выполнил ее просьбу. Я отказал ей в исполнении последнего желания, София, потому что боюсь теперь брать на себя ответственность за жизни детей. Однако она была права: эти малыши никого еще не убили и не поработили. Они во всем столь же невинны, как дети ВаКашани, которых убивали на наших глазах.

Начинался дождь, тяжелыми и теплыми, как слезы, каплями. Ветер с шумом рвал полог тента над головами, заглушая слова.

– Я кладу свою голову в качестве гарантии за этих детей и их родителей, София. Прошу тебя. Позволь им жить, и все то доброе, на что они способны, – вся музыка, все стихи, все высокое – будет свидетельствовать в твою честь, – проговорил он уже в отчаянии, принимая ее неподвижность за отказ. – Если они убьют снова, козлом отпущения стану я. Их грех ляжет на мою голову, хорошо? Я останусь здесь, и если они опять убьют, казни меня, но предоставь им еще один шанс.

– Хэ’энала мертва?

Эмилио кивнул, стесняясь слез перед лицом горя Софии.

– Ты хорошо воспитала ее, – проговорил он дрогнувшим голосом. – Она во всех отношениях была удивительной женщиной. Здесь, в горах, она устроила некую разновидность утопии. Наверное, это общество было обречено – как и все утопии. Но она же пыталась! Там, наверху, вместе обитали все три разумных вида, София, – руна, жана’ата, даже Исаак. Она учила их тому, что каждая душа является малым отражением Бога и что убивать плохо, потому что, забирая чужую жизнь, мы при этом теряем и то уникальное откровение о природе Бога, которое она несет.

Он снова умолк, почти не имея сил произнести слова.

– София, один из тех священников, с которыми я прилетел, говорил, что считает твою приемную дочь подобием Моисея для своего народа! Потребовалось сорок лет для того, чтобы выжечь рабство из душ израильтян. Что ж, возможно, жана’ата потребуется сорок лет для того, чтобы вытравить из них память о своем былом господстве!