Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 36)
Я принялась доказывать, почему Воронье озеро – самое подходящее место для будущего исследователя, если его поддерживают и у него есть время для занятий. И разумеется, в пример привела Мэтта с его страстью к прудам, и Дэниэл стал меня расспрашивать и вытянул из меня всю историю. К моей досаде, голос у меня дрожал, когда я дошла до развязки; Дэниэл, конечно, заметил, хоть и не показал виду. Может быть, он и удивлялся, что я за столько лет не успокоилась, но, если на то пошло, я и сама себе удивлялась.
Он спросил осторожно:
– А Люк и твоя сестра, Бо, – они там и живут? В доме вашего детства?
– Да.
– Чем они занимаются? Сколько лет сейчас Бо – двадцать?
– Двадцать один. Работает в Струане, поваром в ресторане.
До сих пор кастрюлями громыхает – и довольна. Окончила кулинарные курсы в Садбери, могла бы получить диплом по домоводству, или как это называется, я предлагала взять на себя часть расходов, но она сказала, что диплом ей не нужен.
– А парень у нее есть?
– То есть, то нет. Постоянного пока не завелось. Появится со временем.
Уж в этом-то можно не сомневаться, даже в нашем непредсказуемом мире. Мэтт говорит, где-то бродит по свету несчастный парень и не ведает, что за судьба ему уготована.
– А Люк так и работает в школе дворником?
– Подрабатывает. А вообще он мебель делает.
– Мебель? Свое дело открыл?
– Можно сказать. В гараже у нас устроил мастерскую. Взял в помощники ребят с окрестных ферм. Дела у него идут неплохо.
Да не то слово, отлично. Сейчас большой спрос на мебель в деревенском стиле.
– Он женат?
– Нет.
– А та девушка… та, что около него крутилась…
– Салли Маклин?
– Да. У них ведь так ничего и не было?
– Боже сохрани. Нет, она умудрилась от другого забеременеть через год после того, как Люк ее… отверг.
– А тот, другой, тоже с Вороньего озера?
– Да, Томек Лукас. Кажется, он сомневался, от него ли ребенок, но Салли клялась и божилась, и они поженились. Но вскоре ей приглянулся кто-то в Нью-Лискерде на рынке скота, и она с ним удрала, а ребенка с Томеком оставила. Воспитала его бабушка, мать Томека. А у Салли сейчас, наверное, уже десяток детей. Да что там, десяток внучат!
Я вспомнила мистера и миссис Маклин. Вот бы они обрадовались десятку внучат!
– Послушать тебя, так это было сто лет назад, – заметил Дэниэл. – Если ты в семь лет осталась сиротой, значит, и двадцати лет не прошло.
– А кажется, прошлый век, – отозвалась я.
Салли Маклин, рыжая-прерыжая. Когда мне было тринадцать и я перешла в школу старшей ступени, новая одноклассница спросила: «Ты ведь сирота? И брат у тебя голубой?»
Я тогда еще не знала, что значит «голубой». А когда узнала, то была потрясена до глубины души. Мне вспомнилась тогда случайно подсмотренная сцена: Салли, прислонившись к дереву, берет Люка за руку и направляет ее уверенно, со знанием дела, к своей груди. Люк стоит как каменный, опустив голову. И отстраняется – с трудом, будто борется с могучей невидимой силой.
Долгое время я считала, что это Салли пустила слух. А теперь сомневаюсь. Наверное, многие просто-напросто не поняли жертвы Люка. Ему ведь было всего девятнадцать, и такое благородство у вчерашнего мальчишки многим служило немым укором. Вот и пришлось его принизить. Разве это жертва – отказаться от того, что тебе не нужно? Избегать женщин может только голубой? Не поехать в колледж, если не хочешь учиться? Ходили у нас и такие разговоры.
Возможно, это как раз и было недалеко от истины. Подозреваю, что Люк вовсе не горел желанием учительствовать. Об этом мечтали наши родители, а ничего другого он предложить не мог или не смел. И, может статься, когда Люк объявил тете Энни, что заботу о нас берет на себя, он еще не понимал, чем ему придется пожертвовать.
На мой взгляд, это не умаляет его заслуг. Когда он понял, от чего ему придется отказаться, – он отказался. В чем и убедилась Салли Маклин.
Не уверена, знал ли он, что про него говорят. Если да, то и это тоже осложняло ему жизнь.
– Значит, любовь свою он так и не встретил? – спросил Дэниэл. В голосе его слышалось разочарование. Ну и дела! Скажешь Дэниэлу, что он романтик, – он очень удивится. – Сколько ему лет?
– Тридцать восемь. По-моему, никого у него сейчас нет.
Однако, как ни странно, в прошлый приезд меня одолели сомнения. К нам зашла мисс Каррингтон – она всегда заходит, когда я приезжаю, – и мне почудилась между нею и Люком… как бы это сказать… непринужденность. А может, мне и показалось, она ведь старше Люка лет на десять. Хотя сейчас они выглядят почти ровесниками.
– Может быть, это вошло у него в привычку, – предположил Дэниэл.
– Что именно?
– Самоограничение. Противостояние собственным слабостям.
– Может быть и так, – отозвалась я. С мыслью о Мэтте.
Я включила дальний свет. Был предвечерний час, когда небо еще светлое, а дорога, деревья, скалы уже сливаются в дымчатое марево. Всякий раз, когда дорога забирала вверх, на горизонте показывались огоньки. Струан. Полчаса до дома.
О многом в этой истории мне остается лишь гадать. К примеру, могу предположить, что миссис Пай в то лето и вправду была серьезно больна и груз забот, и без того немалый, сделался для Мэри непосильным. И она стала искать утешения у Мэтта. Будь у нее больше друзей, или будь у ее матери поблизости родственники, или если бы от Кэлвина не шарахались и хоть кто-то из соседей к нему заходил, Мэри, возможно, не потянулась бы к Мэтту так жадно, так отчаянно, так беспомощно.
А Мэтт был рядом, вот в чем дело. В то лето он бывал на ферме, хотя большей частью пропадал в поле, каждый день, кроме воскресенья. Он бился за каждый пенни, не для себя – ему присудили все возможные стипендии, даже на учебники хватило, – а для нас, чтобы не оставлять нас здесь без гроша.
Словом, он был рядом с Мэри. И они давно уже, можно сказать, сдружились. Думаю, еще год назад его скорбь по родителям сблизила их. Он не скрывал от Мэри своего горя. Может, это и связало их узами.
Все до конца Мэри ему не рассказывала, даже тогда, но я спорить готова, что она рыдала у него на плече. Так, видимо, все и началось.
Он, наверное, ее обнял. Конечно, обнял; так поступают все, у кого плачут на плече, и пресвитериане не исключение. Наверняка он ее обнял. Может быть, неуклюже погладил по спине, как гладил Бо. Стояли они где-нибудь за амбаром или за тракторным сараем, подальше от глаз Кэлвина.
Разумеется, там, где их не видел Кэлвин. Я уверена, при Кэлвине они друг с другом даже не говорили.
Он ее обнял, из жалости, из сострадания, по себе зная, что это значит – быть несчастным и немым от горя. Я не допускаю и мысли, что он был влюблен. Но ему было восемнадцать, и, обняв ее, он почувствовал, какая она нежная. Красивой, на мой взгляд, она не была. Вовсе нет. Слишком мясистая, черты лица расплывчатые. Зато формы были у нее женственные, и когда он ее обнял, она прижалась к нему грудью; он ткнулся подбородком в шелк ее волос, и вся она была такая теплая, душистая. Опять же, ему было восемнадцать. Возможно, до нее он никого еще не обнимал, не считая нас, родных.
В первый раз это была случайность. Он увидел ее в слезах. Постоял неловко, положил на землю свой груз, и они приблизились друг к другу – скорее всего, невольно. Она прильнула к нему – наконец-то ей было на кого опереться, – а он ее обнял. Вскоре она отступила, вытерла слезы и сказала, как всегда, тихо, робко: «Прости».
А он ответил: «Ничего, Мэри. Ничего».
22
Мы с Мэттом в то лето редко бывали вместе. По утрам он уходил на ферму, когда я еще спала, а вечером возвращался без сил, только и мог что лежать на кровати с книгой. Днем я нехотя выполняла поручения Люка и миссис Станович или играла без увлечения с детьми сердобольных соседей, забиравших нас с Бо к себе, чтобы освободить Люка. Каждую неделю я ждала воскресенья, когда Мэтт будет свободен. Поначалу он и вправду бывал свободен, и водил меня на пруды, как раньше, и рассказывал, как станет в университете изучать прудовую живность и какие там мощные микроскопы – сразу видно, как эти создания устроены. Обещал мне писать, хотя бы дважды в неделю, и рассказывать о том, что он изучает, – и я, когда настанет мой черед, буду впереди всех. Уверял, что даже вдали друг от друга мы все равно продолжим наблюдать за прудами, он и я, и делиться друг с другом своими находками. И опять же, лето никто не отменял. Даже если будет туго с деньгами, на каникулы он будет приезжать домой. Это он мне обещал.
Так было в первые недели после экзаменов – наш привычный распорядок, но еще и полный планов и надежд. Но скоро все изменилось. По воскресеньям, сразу после обеда, Мэтт стал пропадать. Иногда он не появлялся почти до ужина – и весь день насмарку.
Что и говорить, меня это больно ранило, до глубины души. Я допытывалась, где он был, а он в ответ: гулял. Я спрашивала, почему он меня не взял, а он отвечал, рассеянно, но ласково, что иногда ему надо побыть одному. Я спрашивала зачем, а он: надо кое-что обдумать.
Я пожаловалась Люку:
– Мэтт совсем пропал.
– Да, работает.
– Нет, я про то, когда не работает. По воскресеньям.
– Да? – переспросил Люк. – Подай-ка мне молоток.
Он чинил ступеньки, ведущие к пляжу, каждую зиму их корежило льдом. Бо топталась у кромки воды и распевала церковные гимны: