Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 24)
– Я был бы счастлив.
– Что, правда? – переспросила я, прекрасно зная, что он был бы счастлив.
Дэниэл повернулся, посмотрел на меня, все еще сжимая руль. На лице его читалось облегчение, хоть он и старался не показать виду.
– Да, – сказал он, – правда. С радостью поеду.
Я не понимала, что со мной творится, в душе клубилась гремучая смесь чувств – облегчение, отчаяние, растерянность. Я и рада бы рассказать ему правду – сбросить с души груз, объяснить, почему не хотела его звать. Но как объяснить то, чего сама не понимаешь?
14
В тот тяжелый год зима, пожалуй, выдалась для Мэтта одной из худших. Не самой худшей, та была впереди, а одной из худших. Мне Мэтт всегда казался намного старше Люка – он яснее видел трудности, точнее оценивал, насколько те преодолимы. Характер у него в целом был легкий, но он не умел забывать о невзгодах, ждать, что все пройдет само собой. Если перед ним вставала задача, Мэтт бился над ней, пока не найдет решение. В учебе ему это помогало, но то, с чем столкнулись мы в ту зиму, было ему не по силам. И все отравляло чувство вины из-за того, что Люк упустил свой шанс, а он, Мэтт, продолжает учиться. И скоро он будет далеко от нас с нашими бедами – тем тяжелее груз вины.
К примеру, когда Люк потерял работу, Мэтт это перенес намного тяжелее самого Люка. Нет, Люку тоже было не все равно, но с того самого дня, когда он решил остаться дома и заботиться о нас, он непоколебимо верил, что все будет хорошо. Несомненно, самые глубоко верующие из наших соседей с ним бы согласились – вспомните строки из Евангелия про полевые лилии, – но, думаю, эта его непрошибаемая уверенность выводила Мэтта из себя и все чаще служила поводом для ссор.
– Все устаканится, – услыхала я слова Люка однажды вечером в конце ноября.
Был уже поздний час. Я проснулась среди ночи, захотела в туалет, зашлепала босиком по коридору, а потом долго стояла на ледяном линолеуме, прислушиваясь к разговору, и пальцы на ногах поджимались от холода. Снаружи шелестела снежная крупа, заметая окошко уборной, будто пронзая ночное небо тысячами крохотных дырочек.
– Что-нибудь да подвернется, – сказал Люк.
– Например? – спросил Мэтт.
– Не знаю, но все уладится.
– Откуда ты знаешь?
Люк молчал – наверное, пожал плечами.
– Валяй, Люк. Откуда ты знаешь? С чего ты взял, что все устроится? Откуда такая уверенность?
– Просто так.
– Господи боже ты мой! – воскликнул Мэтт. – Господи боже мой!
Обычно он не поминал имя Божие всуе.
Близилось Рождество – пора семейных радостей, худшее время для тех, кто недавно потерял близких; в эти дни все раздоры обостряются как никогда.
– Что мы подарим детям Митчелов? – спросил Мэтт.
Мы сидели на кухне. Мэтт чистил свечи зажигания в бесплодной надежде, что машина на этот раз все же заведется. Зима выдалась суровая, одна из самых морозных за всю историю, и первой жертвой пала машина. Если бы все-таки случилось чудо и в городе нашлась для Люка работа с подходящим графиком, без машины ему было бы не обойтись.
Люк чистил к ужину морковь. На кухонной стойке высилась гора очистков. Часть безвольно свисали с краю, а Бо играла с пятью-шестью, что очутились на полу.
Люк растерянно глянул на Мэтта:
– Что?
– Детям Митчелов, – повторил Мэтт. – Их двое. Митчелы точно приготовят подарки для Бо и Кейт, а может, и для нас с тобой, значит, надо и нам что-то их детям подарить.
Преподобный Митчел с женой пригласили нас в гости на Рождество. Никому идти не хотелось, да разве тут отвертишься? На второй день Рождества нас позвали к себе Тэдворты, и туда мы тоже шли из-под палки. Могу представить, как сердобольные женщины в церкви пылко обсуждали, кому нас пригласить, не в силах ни представить, как это мы останемся одни, ни понять, что так нам было бы лучше.
Люк отложил морковку, повернулся к Мэтту, внимательно посмотрел на него:
– Они ждут подарков?
– Нет, не ждут, но с пустыми руками идти некрасиво.
Люк продолжал не спеша чистить морковь. Он умудрился смахнуть на пол еще груду очистков, и Бо украшала ими голову, словно лентами.
– Сколько их детям лет? – спросил наконец Люк. – Мальчики или девочки?
– Как, не помнишь? – изумился Мэтт. – Ты же их знаешь всю жизнь!
– Всех детей без разбору я не запоминаю.
– Девочки. А лет им… около десяти. – Мэтт метнул на меня взгляд. – Знаешь, сколько им лет, Кейт?
– Их там три, – сказала я с тревогой.
– То есть как – три?
– Как, не помнишь? – передразнил Люк. – Ты же их знаешь всю жизнь!
– Что, правда три, Кейт? Я-то думал, их две.
– Младшая недавно родилась.
– Ах да, про малышку-то я и забыл, – отозвался Мэтт.
– Ну да, – кивнул Люк. – Малышка не в счет.
– Марте десять, а Дженни семь, – поспешно сказала я.
Еще горка морковных очистков сползла на пол. Бо причмокнула и жадно сгребла их.
Мэтт вскинулся:
– Ради бога, чисти подальше от края, а то все на пол летит!
– Потом соберу, – успокоил его Люк.
– Будешь чистить подальше от края – не придется потом собирать.
Люк глянул на него через плечо:
– А какая разница?
– Большая. Большая разница, потому что не станешь ты их потом собирать, ты же забудешь, станешь по ним топтаться, разнесешь по всему дому, а в доме мусора и так хватает! Вот почему у нас дома свинарник!
Люк отложил морковку и нож, огляделся. И, помолчав, сказал:
– Раз тебя это так донимает, сам хоть раз убери.
– Скажешь тоже, – вполголоса ответил Мэтт. Он подался вперед, упершись руками в колени. – Чья бы корова мычала. Да я всю жизнь, черт подери, за тобой убираю. Всю мою разнесчастную жизнь. А раз, по-твоему… – Он не договорил. Посмотрел на меня, на Бо, встал и вышел вон.
И еще полстраницы в том же духе. Повезло нам с соседями, добрее не сыскать.
К концу января вокруг дома гладкими волнистыми сугробами лежал снег. По ночам дом потрескивал от мороза. Когда замерзало озеро, несколько раз штормило, дули ветры с севера, и волны взломали ледяную корку у берега, поставив льдины на дыбы. Неделю они торчали, острые, словно акульи зубы, сверкая как стекло. Потом опять заштормило, ударил мороз, волны бились о льдины, и брызги замерзали на лету и падали, усеивая лед, заметая торчащие льдины слоем мелкого бисера. А потом озеро замерзло, и по ночам было тихо, лишь завывал ветер.
Мэтт и Люк прорыли в снегу туннель от крыльца до подъездной дорожки, а оттуда – до большой дороги и каждое утро по очереди расчищали его лопатой. До самой дороги чистить не было нужды, машина-то не заводилась. Стены туннеля местами были такой высоты, что я не могла за них заглянуть. Бо была в восторге, но выпускали ее туда редко, Люк боялся, как бы она не замерзла.
По утрам я шла в школу, укутанная в сто одежек, и еле ноги передвигала; трусы и майка, кальсоны, брюки, а сверху юбка, фланелевая блузка, свитер, комбинезон и куртка; рот и нос завязаны шарфом, шапка надвинута на глаза; две пары варежек, три пары носков и зимние ботинки, что до меня носил Мэтт, а до него – Люк. Я боялась, что если упаду, то уже не встану. Так и буду валяться, пока не превращусь в ледышку.
Бывало, дойду я с утра до большой дороги, а там Мэтт – ждет школьный автобус, притопывает ногами, хлопает руками в варежках, чтобы не замерзнуть. Автобус то ли сломался, то ли застрял в сугробе, то ли ползет боковой дорогой следом за снегоуборочной машиной – не угадаешь. В такие дни Мэтт обычно ждал меня и шел со мной пешком, надеясь по пути поймать автобус.
– Это ты? – Наклонившись, он заглядывал мне в лицо, в щель между шарфом и шапкой.
– Угу, – мычала я сквозь шарф.
– А вдруг не ты?